Меценаты и коллекционеры

Сергей Щукин: «Министр коммерции» — слава и гордость Музея изобразительных искусств им. А.С.Пушкина

«Я собирал не только и не столько для себя, а для своей страны и своего народа. Что бы на нашей земле ни было, мои коллекции должны оставаться там».

Сергей Иванович Щукин. 1915. Портрет работы Дмитрия Мельникова

Сергей Щукин — один из четверых сыновей купца Ивана Щукина, старообрядца и коллекционера. Все Щукины были коллекционерами. Конечно, до Сергея Ивановича собирали в семье не авангардную живопись, а старинное серебро и русскую утварь, дорогие книги, жемчужное шитье, искусство Востока и живопись признанных европейских мастеров. Но все были согласны, что собирается это — не только для себя, а и для других, всегда было понимание того, что это — будущий подарок.

Щукины принадлежали к «цвету» московского купечества не только благодаря богатству. Бесценные коллекции произведений искусства были собраны братьями Петром и Сергеем Щукиными и переданы в дар родному городу. Полотна Моне, Писсаро, Пикассо, Матисса — наше национальное достояние — составляли некогда домашнюю галерею С.И. Щукина, совладельца Торгового дома «И.В.Щукин с сыновьями».

Родоначальник купеческой династии Щукиных Петр торговал мануфактурным товаром в Боровске. Во второй половине XVIII века отправился искать удачу в Москву. Его внук основал в 1878 году торговый дом «И.В.Щукин с сыновьями», занимался продажей ситцев Иваново-Вознесенских фабрик, Шуйской и Трехгорной мануфактур по всей Центральной России, в Сибири, на Кавказе, Урале, в Средней Азии, Персии. Совладельцами фирмы стали братья Петр, Николай и Сергей.

Сергей Иванович был болезненным ребенком и, в отличие от своих братьев, получил домашнее образование. Только в 19 лет, после курса лечения от заикания в саксонской клинике он три года слушал лекции в Практической коммерческой академии в Тюрингии (Германия). Вернувшись в Москву, он вскоре присоединился к семейному предприятию «И. В. Щукин с Сыновьями», а после смерти отца Сергей Иванович оказался единственным наследником, который имел интерес и желание вникать в семейное дело.

В 1882 году Сергей Щукин приобрел особняк Трубецких и распродал хранившиеся в нем коллекции оружия и картины передвижников. Взамен он приобрел несколько пейзажей норвежца Фрица Таулова. Позже, уже в Париже, были сделаны первые французские покупки — это была традиционная салонная живопись: Шарль Котте, Люсьен Симон.

В 1897 году Щукин купил своего первого Моне — «Сирень на солнце». Впоследствии были скуплены тринадцать лучших полотен Моне, по которым хоть изучай творческую эволюцию художника. Последней картиной Моне у Щукина стала «Дама в саду», купленная в 1912 году у брата Петра Ивановича.

Клода Моне Дама в саду Сент-Адресс (1867)

За безошибочную интуицию и смелость Сергея Ивановича звали в деловом мире «министром коммерции». Он вел дела фирмы в Москве и имел стальную хватку. В 1905 году, в разгар всероссийской стачки, все были озабочены политической борьбой, а Сергей Щукин постепенно скупал имевшийся в наличии мануфактурный товар. Когда московское восстание было подавлено, он полностью владел рынком и, взвинтив цены, нажил целое состояние.

На пятом десятке, получив возможность после смерти отца бесконтрольно распоряжаться капиталом, Сергей Иванович всерьез увлекся новой западной живописью. За громкими именами не гнался — приобретал те произведения, которые были отмечены, по его мнению, печатью таланта и авторского поиска. Современникам увлечение Сергея Щукина казалось блажью. Да и сам он не все в творчестве импрессионистов принимал сразу. Приобретя первое полотно Гогена, подолгу рассматривал его в одиночестве и лишь после долгих уговоров показывал друзьям. Позже он приобрел еще 15 картин — почти все лучшие творения Гогена. К 1914 году в его коллекции было 37 картин Матисса, 50 произведений Пикассо.

Сергей Щукин на фоне картины Анри Матисса «Женщина в зеленом»

В 1908 году Сергей Иванович принял решение передать свою коллекцию картин в дар Москве. В завещании стояло только одно условие: все картины должны храниться и экспонироваться целиком. В то время собрание картин насчитывало 80 произведений, в 1913 их было около 250 — Ренуар, Моне, Сислей, Пюви де-Шаванн, Ван Гог, Руссо, Тулуз-Лотрек — все лучшее, что было создано французской школой живописи нового направления, перешло в коллекцию Щукина.

Далекий от политики, он спокойно встретил Февральскую революцию 1917 года. Уехать за границу, бросив на произвол судьбы свое детище, не решался, но все-таки был вынужден эмигрировать в Париж.

В 1918-м был подписан Декрет о переходе коллекции в собственность государства и его коллекцию национализировали большевики и разделили со временем между крупнейшими музеями — Эрмитажем в Петербурге и Пушкинским музеем в Москве. Дом Щукина в Знаменском переулке стал музеем современного искусства и был открыт для широких народных масс. Сергей Иванович стал хранителем собственного музея и экскурсоводом. Коллекция вызывала живой интерес у новых хозяев жизни. Это радовало Сергея Ивановича, но адаптироваться к новой жизни в 63 года было трудно.

В 1929 году «Музей новой западной живописи» соединили с коллекцией Ивана Морозова (также эмигрировавшего с семьей в 1919) и разместили в особняке Морозова на Пречистенке. А в 1948 году музей расформировали, потому что нечего «преклоняться перед западом». Сегодня лучшие картины из коллекции Щукина хранятся в Эрмитаже и Государственном музее изобразительных искусств имени Пушкина.

Сергей Иванович Щукин умер в Париже в 1936 году. Бесценное его собрание составляет славу и гордость Музея изобразительных искусств им. А.С.Пушкина и отдела современного искусства Эрмитажа.

Сергей Щукин: «Министр коммерции» — слава и гордость Музея изобразительных искусств им. А.С.Пушкина Read More »

Савва Морозов: «Нетипичный капиталист» с истинно русским характером

В России не найдёшь человека, который не слышал бы об известном промышленнике и меценате Савве Тимофеевиче Морозове. Савва Морозов был неординарной личностью, судьба которого тесно переплелась с первой русской революцией и историей города Орехово-Зуево, что позволило Горькому назвать его «социальным парадоксом», а Чехов охарактеризовал С.Т. Морозова, как «нетипичного капиталиста».

 

Савва Тимофеевич Морозов родился в семье фабриканта в 1861 году. Савва окончил четвёртую Московскую мужскую гимназию, находившуюся у Покровских ворот. С 1881 по 1886 гг. он учился в Московском университете.

«Среди московских купеческих фамилий династия Морозовых была самая выдающаяся. Савва Тимофеевич был её представителем. Большой энергии и большой воли. Он говорил о себе: «Если кто станет на моей дороге, перейду и не сморгну». Держал себя чрезвычайно независимо. Знал вкус и цену простоте, которая дороже роскоши. Силу капитализма он понимал в широком государственном масштабе» — вспоминал другой крупный московский фабрикант, один из лидеров торгово-промышленной буржуазии П.А. Бурышкин.

Деятельность Морозова С.Т. проходила в Москве и г. Орехово-Зуеве. Она продолжалась около 20 лет. Но это были особые года в истории России на рубеже веков, когда страна вступила в эпоху развитого монополистического капитализма, а российское освободительное движение в свой пролетарский этап.

В 1893 г. жена Саввы Тимофеевича Морозова, Зинаида Григорьевна Морозова, покупает у Д.Н. Аксакова оставшийся в его владении дом на Спиридоновке. Этот дом был сломан и на его месте построили новый по проекту Ф.О. Шехтеля. Сейчас это дом приёмов Министерства иностранных дел. В этом доме Морозовы жили, принимали гостей и посетителей.

Дом Морозова на Спиридоновке в Москве, построенный по проекту архитектора Ф. Шехтеля
Гостиная в доме Зинаиды Григорьевны на Спиридоновке

С династией Морозовых связано становление города Орехово-Зуево, как крупного промышленного центра России. По словам Ленина, Орехово-Зуево к XIX веку по количеству рабочих уступал только таким крупным городам, как Москва и Петербург.

Основание морозовских мануфактур и миллионного состояния заложил, как известно, «двужильный» неграмотный зуевский ткач Савва Васильевич Морозов, начавший дело с пяти рублей, принесённых ему в приданное женой Ульяной в 1797 году.

Девяностые годы уже следующего XIX века были счастливыми для его внука — Саввы Тимофеевича Морозова. Он был молод, здоров и удачлив в те годы. Всё ему удавалось. Удачно складывалась семейная жизнь — красивая умная жена в первый же год подарила ему наследника.

Всё на фабриках ему было своим, близким и всё нравилось. Он был доступным для людей. И в этом не было игры в хозяина-простака, рубаху-парня.

Его признали в торгово-промышленных кругах Москвы. Он был в первых рядах той образованной торгово-промышленной буржуазии, которая, если и не была республиканской, то, во всяком случае, уже мечтала о конституции и рвалась к власти.

В 1890 г. было построено новое кирпичное трёхэтажное здание школы. Это здание стало историческим: здесь были М.И. Калинин, Н.К. Крупская, А.В.Луначарский; в 1921 г. стоял гроб с телом П.А. Моисеенко. В 1920-е — 1930-е годы здесь проходили учительские конференции.

В середине 90-х годов XIX века Никольская мануфактура Морозовых являлась в стране крупнейшим текстильным комбинатом. На предприятиях Морозова работали лучшие специалисты текстильного производства, использовалась новейшая для того времени техника. Морозовские товары пользовались широким спросом и успешно конкурировали с английскими товарами. Это и расхожие ситцы, какие можно было купить в любой сельской лавке, и пышный бархат, и нежный гипюр, — за ними покупателю надо было идти уже в фирменные магазины больших городов.

Хлопок использовался разных сортов: американский с берегов Миссисипи, длинноволокнистый — из Египта, а также отечественный, выращиваемый на собственных плантациях в Туркестане. Отец Саввы Тимофеевича выступал главным «ходатаем» российского купечества; он также возглавлял Московское отделение Общества для содействия русской промышленности в торговле. Царское правительство, оценив активную деятельность Т.С. Морозова, пожаловало ему титул «мануфактур-советника».

Всё в Орехово-Зуеве принадлежало Морозовым: и производственные корпуса, и огромные казармы-спальни, и бани, и харчевые лавки.

Большинство Морозовских рабочих тратило на питание не более 10 копеек в день. Обычную пищу рабочих составлял ржаной хлеб с примесями, гречневая каша с конопляным маслом и «пустые щи». Для «постных» дней была утверждена особенно голодная норма — траты на одного человека составляли около 8 копеек в день.

Основным жилищем Морозовских рабочих были фабричные казармы, скверные, тесные и грязные. Они были двух типов: каморочные и барочные «балаганы». Внутри корпусов тянулись нары в два яруса. Вместо постели рогожа и тара от хлопка. Проход в полтора метра. Недостающую мебель заменяли ящики, бочки из-под селёдки. Каморки отличались от балаганов только количеством перегородок. Поведение жильцов строго регламентировалось.

Морозовская стачка 1885 года стала организованной и сознательной формой борьбы против порядков фабричной администрации. Рабочие Никольской мануфактуры предъявили список экономических требований.

После стачки по решению правления в 1886 г. управление Никольской мануфактуры перешло к старшему сыну хозяина — Савве Тимофеевичу Морозову, выпускнику Московского университета, дипломированному химику, совершенствовавшему свои познания в Манчестере и Кембридже.

Была своя закономерность в том, что молодой Морозов учился в Англии. В фабричном посёлке Орехово-Зуево, ещё не получившем статус города, самая нарядная, самая «господская» улица называлась «Англичанкой». Ещё дед Саввы Тимофеевича поселял на ней английских мастеров по прядению, по ткачеству, по машинам.

На всю Россию ославили почтенную Морозовскую фирму фабричные беспорядки. И хотя «смутьяны» были высланы из Орехова-Зуева по этапу и метал громы-молнии владимирский окружной прокурор, но истинным виновником забастовки тысяч ткачей и прядильщиков предстал председатель Московского биржевого комитета и купеческого банка, член правления Курской железной дороги, мануфактур-советник Тимофей Савич Морозов.

Жестокими штрафами заслужил себе хозяин дурную славу. По решению правления товарищества Никольской мануфактуры оставил старый хозяин свой кабинет, передав директорский пост сыну. Савва Тимофеевич согласился на уступки рабочим. Вопрос о повышении зарплаты он обязался провести через правление кампании.

Приступив к обязанностям главного директора-распорядителя, Савва Тимофеевич провёл широкую модернизацию предприятий Никольской мануфактуры, улучшив условия труда и быта рабочих.

Тимофей Саввич строил казармы (так тогда называли жилье для рабочих), «харчевые лавки», школы, больницы и контролировал их «постоянно лично, входил в мельчайшие подробности их устройства и содержания».

Позже директором по социальным вопросам стал Савва Тимофеевич, при котором строительство приняло небывалый размах. Он занялся возведением казарм улучшенного, каморочного типа (при высоте потолков 2 м 85 см площадь камор составляла 10,1 и 13,5 кв. м), где были ванные комнаты, теплые промывные ватерклозеты, прачечные в подвальных этажах и сушильные — в мансардах. Вокруг казарм строились коровники, курятники, сараи и другие хозяйственные постройки.

Свои ум и энергию С.Т. Морозов направлял на развитие и процветание русской промышленности. Савва Тимофеевич Морозов был постоянным членом торгово-промышленных съездов, где неоднократно выступал по проблемам развития русской промышленности, как глава крупнейшей в России текстильной фирмы. Он избирался председателем Всероссийского совещания промышленников. Его всегда волновала судьба России. Как русский промышленник он понимал значимость России в европейском развитии, и те люди, которые занимают ведущие позиции в экономическом развитии страны, должны были, по его мнению, осознавать и всю свою ответственность перед Россией. Характерно его критическое отношение к промышленникам, которых «ослепляет неисчислимое богатство страны сырьём и рабочими руками».

С.Т. Морозов говорил, что его доходы ниже тех огромных сумм, о которых говорят в обществе. Они не достигают и ста тысяч рублей.

С 1896 по 1904 годы — жалованье и наградные его составляли 975 тысяч рублей; ежегодно он получал дивиденды сто тридцать тысяч рублей.

Хозяева крупнейших в России текстильных фирм поставляли товары не только по всей России, но и также в Персию и Китай. Сотнями миллионов рублей исчислялась купля-продажа всевозможных сортов хлопка. В Нижнем Новгороде, на перекрёстии больших торговых дорог, где из года в год проходила ярмарка, особенно наглядно было, ощутимо взаимопроникновение Запада и Востока. Марка Никольской мануфактуры и в российских пределах и за границей заслужила доброе имя.

Савва Тимофеевич Морозов возглавлял Нижегородский ярмарочный биржевой комитет на протяжении шести с половиной лет — с 21 октября 1890-го по 8 мая 1897 года. Как председатель Нижегородского комитета занимался и сугубо ярмарочными делами: решал проблему бюджета и упорядочения налоговых сборов с ярмарочного купечества.

Савва Тимофеевич Морозов, мануфактур-советник, с орденом Святой Анны на шее. 1896 г.

На всероссийской выставке в Нижнем Новгороде, в 1896 году, Морозову выпала честь поднести хлеб-соль молодой императорской чете — Никалаю II и Александре. Дело обернулось казусом. Супруга купца — Зинаида Григорьевна — появилась на церемонии со шлейфом длиннее, чем у царицы. И бриллиантовую диадему надела, которая не уступала императорской. Такое поведение сочли, мягко говоря, нескромным. Не говоря уж о том, что купчиха нарушила придворный этикет. Но Морозов всегда любил свободолюбивых, сильных женщин — ему нравилась дерзость супруги.

После этого случая общественное поприще для Морозова стало невозможным. На некоторое время для него закрылись и двери в высокие кабинеты. Впрочем, он и не слыл сторонником самодержавия, а к царской семье относился не без высокомерия. Сказывались и родовые старообрядческие обиды, и гордость представителя династии, которая добилась всего без государственной помощи. Тогда считалось, что Савва Тимофеевич уверовал в то, что нет ничего выше силы капитала: «Если кто станет на моей дороге, перейду и не сморгну. А надо будет — и на государя найдем управу.»

Личность С.Т. Морозова привлекает разносторонностью познаний, проницательностью ума и трагическим противоречивым поиском смысла жизни. Он, по свидетельству современников, упорно искал людей, которые стремились, так или иначе, осмыслить жизнь. С.Т. Морозов составляет докладную записку С.Ю. Витте. Этот документ представляет собой определённую программу конституционных реформ; там же указано на необходимость специальных мер в фабричном законодательстве на установление нормальных отношений между рабочими и промышленниками на преуспевание российской промышленности на мировом рынке. Осуществление всех этих мер С.Т. Морозов видел в установлении демократических свобод. Савва Тимофеевич считал революцию неизбежной; говорил, что только она сможет европеизировать Россию; верил, что только через неё преодолеется вековая отсталость страны.

«По своему развитию, по своей талантливости он был выше людей своего круга, а это почти всегда ведёт к непониманию и одиночеству», — писал Горький о Савве Тимофеевиче Морозове.

С.Т. Морозов был знаком со многими выдающимися деятелями своего времени: художниками, актёрами, писателями, профессорами и политическими деятелями. И с кем бы он ни сталкивался, все отмечали широту его познаний и деловые качества. М. Горький вспоминал, что познакомился с Саввой в 1901 году и за два года между ними образовались дружеские отношения.

М. Горький пишет, что «личные его потребности были весьма скромны, что можно даже сказать, что по отношению к себе он был скуп». Более всего С.Т. Морозова, как гражданина, волновала судьба России, её будущее. С.Т. Морозов имел истинно русский характер, который с особой широтой проявился в его меценатской деятельности. Он поощрял талантливых людей и помогал развитию их способностей. У С.Т. Морозова было несколько стипендиатов-рабочих; некоторые из них учились за границей. Савва постоянно восхищался талантливостью русского народа, его трудолюбием; не раз он говаривал: «Талантлив наш народ, эта удивительная талантливость всегда выручала, выручает и выручит нас». Часто, бывая на спектаклях в театре, где работали К.С. Станиславский и В.И. Немирович-Данченко, С.Т. Морозов высоко оценивал игру актёров и глубину раскрытия ими национального характера. К.С.Станиславский в книге «Моя жизнь в искусстве» писал о Савве: «Этому замечательному человеку суждено было сыграть в нашем театре важную и прекрасную роль мецената, умеющего не только приносить материальные жертвы искусству, но и служить ему всей преданностью, без самолюбия, без ложных амбиций и личной выгоды».

Когда остро встал вопрос о строительстве нового здания театра, С.Т. Морозов взялся за его финансирование. Театр строил знаменитый московский архитектор Ф.О. Шехтель. По мнению Саввы Тимофеевича, театр должен был стать общедоступным, воспитывать зрителя, будить в нём мысль. Бывший дом Морозова был перестроен в Художественный театр.

Савва Морозов на стройке нового здания Московского художественного театра, 1902

В городе Орехове-Зуеве в 1902 г. было начато строительство Зимнего театра по чертежам Художественного театра. Это строительство было закончено только через десять лет, в 1912 году. На сцене театра ставились пьесы, спектакли, выступал малый симфонический оркестр, музыку для которого писали С.Н. Корсаков и В.А. Гайгерова.

С приходом С.Т. Морозова к руководству Никольской мануфактурой начала развиваться культурная жизнь города Орехово-Зуева, стал благоустраиваться и быт рабочих. По инициативе С.Т. Морозова в 1887 году в городе Орехово-Зуеве был открыт клуб для служащих фабрики, для рабочих и широкой публики была открыта сцена в народном парке (теперь парк имени 1 Мая), в котором в 1918 году пел Ф.И. Шаляпин. В 1905 г. в городе Орехово-Зуеве открылась новая больница на 300 коек (ныне первая горбольница), считавшаяся в своё время лучшей в России.

Кровавые события 9-го января 1905 года подтверждают мысль Саввы о необходимости революционных преобразований. С.Т. Морозов давал деньги на издание газеты «Искра» и политическому «Красному кресту». Морозов считал, что «ленинское течение волевое и вполне отвечает объективному положению дел». Среди знакомых Саввы Тимофеевича, которым он оказывал помощь, были такие известные революционеры, как Л.Б. Красин, Н.Э. Бауман, М. Горький. Познакомившись с Л.Б. Красиным, инженером-электротехником, широко образованным человеком, Морозов пригласил его на строительство электростанции в г. Орехово-Зуеве. После событий 1905 года среди арестованных оказался и М. Горький, которого заключили в Петропавловскую крепость. С.Т. Морозов помог его освободить, внеся залог в десять тысяч рублей.

Меценатские порывы Саввы Морозова не знали границ.В подмосковном селе Голицыно он устроил музей кустаре, создававших плетенную мебель и разнообразные корзины. Помогал русским часовщикам, крестьянским театрам. Но главными направлениями его благотворительных интересов стали актеры и революционеры.

Многим замыслам Саввы Тимофеевича не суждено было сбыться. В этот период М.Ф. Андреева пишет своей знакомой: «…вон ведь какой дуб с корнем начинают выворачивать — Савву Тимофеевича. До чего жаль его, и как чертовски досадно за полное бессилие помочь ему». Его мать, Мария Фёдоровна, главная пайщица Товарищества Никольской Мануфактуры, совместно с членами правления отстранила сына от управления под предлогом болезни — «нервного переутомления». Врачи посоветовали уйти от общественных дел, отдыхать и лечиться. Решено было поехать за границу.

Там в мае 1905 года во Франции в Каннах С.Т. Морозов покончил жизнь самоубийством. Врачи констатировали смерть от внезапно наступившего состояния аффекта. Городская мэрия Канн дала разрешение на отправку покойного на Родину. Подлинная причина смерти С.Т. Морозова долго умалчивалась, репутации знаменитой буржуазной семьи могли повредить сам факт самоубийства известного в стране промышленника, а также его связи с революционерами. Похороны С.Т. Морозова, состоявшего в последнее время под надзором полиции, старались провести без лишнего шума. Гроб с телом перевезли в Москву и захоронили на старообрядческом Рогожском кладбище. Среди сотрудников Товарищества еще долго ходил слух, что Морозов не умер, а «ходит по своей фабрике и учит рабочих уму-разуму».

Меценат и промышленник Савва Тимофеевич Морозов

Немирович-Данченко даёт по поводу самоубийства С.Т. Морозова любопытные подробности: «Человеческая природа не выносит двух равносильных противоположных страстей. Купец должен быть верен своей стихии, стихии выдержки и расчёта. Измена неминуемо приведёт к трагическому конфликту, а Савва Морозов мог страстно увлекаться».

После смерти С.Т. Морозова в правлении фабрики главную роль играла его мать, Мария Фёдоровна Морозова, которая скончалась в 1911 году. Затем брат Сергей продолжал предпринимательскую деятельность до Октябрьской революции. В 1925 году он выехал за границу с разрешения правительства.

Савва Морозов: «Нетипичный капиталист» с истинно русским характером Read More »

Козьма Терентьевич Солдатенков: Удачливый предприниматель, покровитель искусств, издатель и коллекционер

Козьма Терентьевич Солдатенков вошел в историю и как удачливый предприниматель, и как покровитель искусств, и как просветитель, издатель и коллекционер. В Козьме Терентьевиче было огромное желание послужить обществу и родной стране не словом, а делом. На свои социальные проекты Солдатенков жертвовал огромные средства, но как бы ни были масштабны его проекты, они никогда не приносили ему материального ущерба. И несмотря на всю свою щедрость, а в некоторых случаях и безотказность по отношению к просящим его о помощи, он, не в пример многим другим российским предпринимателям-просветителям, не разорился, помогая и просвещая других.
Портрет Козьмы Солдатёнкова кисти Аполлинария Горавского (1857 год, из собрания Государственной Третьяковской Галереи, Москва)
Козьма Терентьевич Солдатенков родился 22 октября 1818 года в Москве и был вторым сыном зажиточного купца-старообрядца Терентия Егоровича Солдатенкова, в конце XVIII века перебравшегося вместе с братом Константином из Богородского уезда в Первопрестольную и развернувшего здесь активную предпринимательскую деятельность. Козьму растили в благочестии, строгости и послушании, а большую часть своего времени он, как и его старший брат Иван, проводил в лавке отца, помогая ему по хозяйству и на практике изучая премудрости купеческого дела.
Основной бизнес Солдатенковых был сосредоточен на текстильном производстве.
Деловой хваткой Козьма Терентьевич обладал недюжинной. Войдя в лета и получив от отца положенную ему долю семейного предприятия, Козьма активно занялся бизнесом и приумножил полученные капиталы.
У Козьмы Солдатенков было еще одно качество, которое отличало его от многих сверстников: его, не особенно образованного и росшего в простой среде, вдали от высококультурной жизни, интересовали не только материальные блага, но и ценности высшего порядка. Тяга к прекрасному не отпускала молодого купца: сначала он увлекся коллекционированием картин, а потом, в один прекрасный день, взяв заслуженный отпуск, поехал путешествовать за границу.
В Италии Козьма Терентьевич особенно сблизился с представителем известнейшей купеческой семьи — Николаем Петровичем Боткиным. Младшее поколение элитной московской купеческой династии Боткиных оказалось близко Солдатенкову по духу, и, надо думать, их совсем не коммерческие пристрастия в свое время причинили немало беспокойства главе рода, основателю знаменитого чайного предприятия Петру Кононовичу Боткину. Четверо из девяти сыновей купца не имели пристрастия к семейному делу. Его первый сын, Василий, стал известным литератором и историком искусства; второй, Николай, с которым сдружился Солодовников, путешественником, другом писателей, среди его близких знакомых, в частности, был Николай Васильевич Гоголь, и художников. Еще один сын «чайного короля», Михаил, выбрал для себя поприще художника и коллекционера, а младший отпрыск основателя династии Сергей стал прославленным врачом и общественным деятелем. Через много-много лет, в другой России, когда давно уже будут покоиться с миром и Козьма Терентьевич, и Сергей Петрович, их фамилиям будет суждено снова «встретиться»: в 1920 году одна из крупнейших и авторитетнейших российских больниц, основанная по завещанию Козьмы Терентьевича Солдатенкова и до того времени носившая его имя, будет переименована в больницу имени Сергея Петровича Боткина.
Николай Петрович Боткин познакомил Солдатенкова со своими друзьями из мира искусства. Благодаря Боткину, Солдатенков познакомился с Александром Андреевичем Ивановым, давно уже жившим в Италии и вот уже почти 20 лет работавшим над своим «всемирным сюжетом» — картиной «Явление Христа народу». Иванов стал для Козьмы Солдатенкова гидом и советником в мире искусства.
Собрание Солдатёнкова стало первым собранием русской живописи в Москве, на несколько лет опередив коллекцию Павла Михайловича Третьякова. Начало коллекции Козьмы Солдатенкова положила «Вирсавия» Брюллова.
Вирсавия, 1832
Карл Павлович Брюллов
Несколько этюдов, в том числе первый эскиз картины «Явление Христа народу», Солдатенков приобрел и у Иванова.
После смерти Александра Иванова в 1858 году Риццони стал одним из главных советчиков Солдатёнкова в вопросах искусства и дальнейшего формирования коллекции.
А. Иванов «Явление Христа народу»
Дома Солдатенкова ждали печальные известия: в 1852 году скончался его старший брат Иван, завещавший брату управление семейным предприятием и доверивший ему воспитание единственного сына. К племяннику Солдатенков отнесся как к собственному ребенку, и после смерти известного купца он стал наследником его предприятий. Сам же Козьма Терентьевич так и не вступил в законный брак и считался холостяком. При этом подруга жизни у Козьмы была красавица-француженка Клеманс Дюпуи, с которой купец жил в гражданском браке. В Москве любили шутить о странности этого союза. Дело в том, что мадемуазель почти не говорила по-русски, а Солдатенков не владел ни одним иностранным языком, в том числе и французским,  но языковой барьер не препятствовал их совместной жизни — она была долгой и счастливой.
Начало 50-х годов — время становления Солдатенкова и как крупного предпринимателя, и как мецената-просветителя. Козьма Терентьевич, видимо, через тех же Боткиных близко сошелся с московскими западниками, главой которых был Тимофей Николаевич Грановский, и несмотря на свое патриархальное воспитание и исконно русское происхождение проникся идеями общественного движения, ратовавшего за развитие России по западноевропейскому пути. С этого знакомства начался просветительский этап жизни купца.
В 1856 году Солдатенков в партнерстве с Николаем Михайловичем Щепкиным (сыном великого актера) открывает Товарищество книгоиздания К. Солдатенкова и Н. Щепкина, в советские годы приобретшего репутацию первого российского идейного издательства. Это был абсолютно некоммерческий проект, тем не менее оказавшийся прибыльным. Партнеры стали издавать труды передовых и по разным причинам доселе малоизвестных широкой публике российских литераторов и зарубежных авторов. В частности, здесь были выпущены первое в России 12-томное собрание сочинений Виссариона Белинского, сочинения Тимофея Грановского, стихи Николая Некрасова, Алексея Кольцова, Николая Огарева, Дмитрия Григоровича, сборники «Народные русские сказки» и «Народные русские легенды» Александра Афанасьева, труды Адама Смита. Все книги были хорошо и дорого оформлены, а стоили всего ничего, и потому тиражи их на прилавках не залеживались.
Благодаря К. Солдатенкову и Н. Щепкину российские читатели познакомились с произведениями Ивана Тургенева (Солдатенков выпустил первое издание «Отцов и детей»), стихами Афанасия Фета, Якова Полонского, Семена Надсона, историческими трудами Василия Ключевского. Заслуга Козьмы Терентьевича, выпустившего огромное количество переводных сочинений, и в популяризации западной научной мысли. Солдатенковым были выпущены «Очерки первобытной экономической культуры» Зибера, «Всеобщая история» Вебера (в переводе Николая Чернышевского), «Римская история» Моммзена, «История упадка Римской империи» Гиббона. Выпускал издатель и мировую классику, в том числе Гомера и Шекспира. К тому же Солдатенков издавал дешевые учебники и книги для чтения для крестьянских детей.
В начале 60-х Солдатенков навлек на себя недовольство властей, не причинившее ему, впрочем, больших неудобств. Дело в том, что московские западники, к которым он принадлежал, были в очень тесной связи с лондонскими политическими эмигрантами — Александром Ивановичем Герценом и Николаем Платоновичем Огаревым, и, что греха таить, Солдатенков нередко материально поддерживал издательские проекты этих неспокойных вольнодумцев.
Позже Козьма Терентьевич разошелся с западниками, по крайней мере с радикальным их крылом, но до конца своей жизни придерживался либеральных воззрений. Что же касается основного бизнеса Солдатенкова, то в нем никакого альтруизма не было и в помине. Купец был хозяином одного из крупнейших текстильных предприятий в России, активно занимался торговлей хлопчатобумажной продукцией, участвовал в организации ряда мануфактурных предприятий: Товарищества Гюбнера Альберта, Товарищества «Эмиль Циндель», Товарищества Даниловской мануфактуры, был пайщиком Товарищества Никольской мануфактуры «Саввы Морозова сын и Ко». Кроме того, в конце 50-х Солдатенков стал одним из создателей и членом правления самого амбициозного и масштабного в тогдашней российской текстильной промышленности предприятия — знаменитого Товарищества Кренгольмской мануфактуры бумажных изделий. Козьма Солдатенков был среди основателей и членов правления известной страховой компании — Московского страхового от огня общества, членом совета директоров Московского учетного банка.
До конца жизни Козьма Терентьевич оставался верен своей страсти к коллекционированию. Как и было им задумано, основу его собрания составили произведения русских художников. Среди жемчужин русского искусства, бережно хранимых меценатом, были «Вдовушка» и «Завтрак аристократа» Павла Федотова, «Проводы покойника» и «Чаепитие в Мытищах» Василия Перова, «Автопортрет на фоне окна с видом на Кремль» Василия Тропинина, «Весна — большая вода» Исаака Левитана, скульптуры Матвея Чижова, Марка Антокольского, Николая Лаверецкого. Были в коллекции и произведения западного искусства, но в основном копии. Особое место в собрании Солдатенкова занимали иконы, к которым он, всю жизнь бывший очень религиозным человеком, по-видимому, относился не только как к произведениям искусства. В основном это были произведения строгановской школы и среди бесценных — «Спас» Андрея Рублева.
Жемчужная коллекция Солдатёнкова «Лик спасителя» Андрей Рублёв
Еще одной страстью Козьмы Терентьевича была библиофилия, его собрание книг и журналов насчитывало 20 тыс. изданий. Коллекция Солдатенкова размещалась в огромном доме мецената, приобретенном им в середине 50-х годов на Мясницкой улице. Этот неоднократно перестраивавшийся особняк включал в себя палаты конца XVII века. Солдатенков его расширил, а для своего художественного собрания выделил роскошно убранные комнаты с эффектными названиями: «Помпейская», «Византийская», «Античная», «Мавританская», «Светелка». Коллекция была доступна для всеобщего обозрения — чтобы ее увидеть, требовалось лишь разрешение хозяина.
Козьма Терентьевич пользовался любовью представителей богемы, в его хлебосольном доме любили бывать известнейшие писатели, среди которых Антон Павлович Чехов, Лев Николаевич Толстой, Иван Сергеевич Тургенев, а также критики, ученые, общественные деятели, актеры. Что же касается художников, то те не могли нарадоваться на такого коллекционера, ведь часто он платил за картину цену большую, чем его просили, просто для того, чтобы поддержать ее автора.
Как известно, Солдатенков не получил систематического образования, но это не мешало ему на равных общаться с первыми интеллектуалами своего времени. Козьма Теретьевич был очень интересным и умным собеседником и радушным хозяином, умевшим тепло и непринужденно принять любого гостя. Козьма Терентьевич вообще умел ладить с людьми и находить общий язык и с власть имущими, и с собратьями-купцами, и с представителями общественной мысли, и с богемой. Ему удавалось дружить с членами соперничавших друг с другом политических лагерей.
В 1860-х годах коллекция Солдатенкова получила новые помещения, а его многочисленные знакомые — еще один гостеприимный дом. Купец приобрел у князей Нарышкиных усадьбу и 130 десятин земли в подмосковном Кунцеве. Этот живописный уголок был в те годы излюбленным местом дачного отдыха элиты купечества и состоятельной интеллигенции. С появлением нового хозяина имения в Кунцеве закипела веселая жизнь: летом, когда здесь жил Козьма Терентьевич, сюда стали съезжаться его богемные друзья, постаравшиеся запечатлеть красоты Кунцева и радушие своего колоритного хозяина в своих произведениях. Здесь Солдатенков устраивал для своих друзей великолепные праздники, с роскошными обедами, концертами и фейерверками. Не забывал он помогать и местным крестьянам, открыв, в частности, в Кунцеве детскую школу.
Много известно и о других социальных проектах Козьмы Солдатенкова. В частности, он помогал многим музеям. В 1861 году он материально поддержал создание в Москве публичного Румянцевского музея и, став почетным членом музея, ежегодно жертвовал на него 1 тыс. руб.
Румянцевский музей. Москва
Помогал Солдатенков и Художественно-промышленному музею, и Ивану Владимировичу Цветаеву, задумавшему создание в Первопрестольной Музея изящных искусств. Солдатенков был учредителем двух московских богаделен: одна размещалась на Рогожском старообрядческом кладбище, вторая — на Мещанской улице. Жертвовал он и на дома призрения вдов и сирот, дома призрения душевнобольных, стипендии студентам и гимназистам.
За несколько месяцев до смерти Козьма Терентьевич составил завещание. Оно не было похоже на то, что сделал другой миллионер, Гаврила Гаврилович Солодовников — один из богатейших купцов в стране, который при жизни славился изрядной бережливостью, если не сказать скупостью, что, впрочем, не мешало ему щедро жертвовать на благотворительность — свою последнюю волю изъявил с настоящим русским размахом, оставив по завещанию самое крупное пожертвование на социальные нужды в истории России. Из почти 21-миллионного состояния Солодовникова его многочисленным родственникам досталось менее одного миллиона, остальное пошло на создание женских земских училищ, профессиональных школ для детей всех сословий, приютов и строительство социального жилья для малоимущих.
Скончался Козьма Терентьевич Солдатенков 19 мая 1901 года на своей даче в Кунцеве. Он ушел из жизни купцом первой гильдии, потомственным почетным гражданином, академиком петербургской Академии художеств, коммерции советником. По воспоминаниям современников, в последний путь его провожала вся Первопрестольная, гроб с телом почившего несли на руках от имения до Рогожского кладбища.
Личное состояние Козьмы Терентьевича к 1901 году было меньше, чем у Солодовникова, но тоже очень немалое — свыше 8 млн рублей. Почти половина из них пошла на благотворительность. Около 2 млн рублей были оставлены на строительство в Москве бесплатной больницы «для всех бедных без различия званий, сословий и религий». Через несколько лет на Ходынском поле Московским городским управлением было выделено на эти цели 10 десятин земли, и в декабре 1910 года состоялось официальное открытие больницы имени Козьмы Терентьевича Солдатенкова. Как уже говорилось, потом эта больница стала известна под названием Боткинской. О том, благодаря кому появилось медицинское учреждение, в России вспомнили лишь в начале 1990-х, когда на территории больницы был установлен памятник Козьме Терентьевичу.
Свыше 1 млн рублей были пожертвованы на создание в Москве ремесленного училища, которое тоже было названо именем мецената. Остальные средства пошли на содержание социальных учреждений, основанных купцом при жизни, поддержку крестьян деревни Прокунино Богородского уезда, откуда пошел род Солдатенковых, и Кунцева.
Свою коллекцию русской живописи и скульптур (258 картин и 17 скульптур), а также богатейшую библиотеку (8 тыс. книг и 15 тыс. журналов) Солдатенков завещал Румянцевскому музею. В 1925 году, когда музей был ликвидирован, коллекцию распределили между Третьяковской галереей, Русским музеем, Государственной библиотекой имени В.И. Ленина и другими музеями Советского Союза. Значительная часть редких икон из собрания Солдатенкова была отписана Покровскому собору Рогожского кладбища.

Козьма Терентьевич Солдатенков: Удачливый предприниматель, покровитель искусств, издатель и коллекционер Read More »

Василий Кокорев: «Винный гений» пополнял знания чтением и вошел в ряд людей глубокой культуры

Одним из удивительнейших людей, заботящихся о славе России, был Василий Александрович Кокорев (1817-1889). Сын купца средней руки, торговавшего солью, он за короткий срок составил себе огромное состояние. Имел капитал в семь миллионов рублей. Получил весьма малое образование, но отсутствие книжных знаний пополнял чтением и вошел в ряд людей глубокой культуры. Обладал литературным талантом и оставил ряд трудов, из которых самый значительный носит название «Русские провалы».

Василий Александрович Кокорев

В 1817 году, в Солигаличе Костромской губернии (по другой версии в Вологде), родился Василий Александрович Кокорев. Родители его были старообрядцами поморского толка, большинство родственников занимались коммерцией. Школу Василий не посещал, грамоту и арифметику изучал у местных семинаристов и не систематически. Зато уже с десяти лет помогал отцу в его винной лавке. Парень рано осиротел, но его взяли на попечение его дядья. Со временем, оценив его деловые качества, он стал управлять их солеваренным заводом в Солигаличе, к слову, одним из древнейших центров солеварения Московской Руси, созданном по повелению князя Ивана Калиты.

Разбогател Василий Александрович на винных откупах. Его называли «винным гением». Савва Мамонтов в своих воспоминаниях называет его «откупщицким царем». Пользовался покровительством министра финансов Вронченко, поэтому его в шутку называли «тайным советником» министра финансов.

Известнейшие российские писатели в своих романах не обходят его вниманием. Достоевский рассказал о Кокореве в романе «Подросток». У Лескова в повести «Овцебык» хозяин разбойного двора хвалит водку: «У нас, брат, дорогая, кокоревская, с водой да со слезой, с перцем».

Время расцвета предпринимательского таланта Кокорева пришлось на царствование императора Александра II. В 1857 году им основывается Закаспийское торговое товарищество, занимавшееся успешной торговлей с Персией и Средней Азией. В 1858 году возникает одно из первых акционерных обществ России — общество Волго-Донской железной дороги. В создание общества он вложил 4,8 млн. рублей. В 1850 году возникает Русское общество пароходства и торговли, Волжско-Каспийское пароходство, главным учредителем которого был В.А. Кокорев.

Русское общество пароходства и торговли

Общество стало ведущей торговой компанией с Османской империей. К 1910 г. РОПиТ стало крупнейшей пароходной компанией России.

Предприниматель становится первооткрывателем российского нефтяного дела. В 1857 году в Суруханах (17 верст от Баку) он создает завод для извлечения из нефти осветительного масла и Закавказское торговое общество, а впоследствии — Бакинское нефтяное общество. Велика роль В.А.Кокорева в банковском учредительстве России. При его участии в конце 1860-х годов был основан Московский купеческий банк, членами которого были видные промышленники и экономисты — С.И.Мамонтов, Ф.В.Чижов, М.А. Горбов и другие.В числе славных дел купца Кокорева — учреждение Северного телеграфного агентства, идея которого была в том, чтобы устранить зависимость русской печати от иностранных телеграфных агентств.

Не скрывал Кокорев и всеобъемлющей любви к своей стране и народу, который обязательно должен быть свободным! Обладая прирожденным ораторским искусством об этом он говорил и в народе, и на устраиваемых им банкетах. Больше всего его прославила историческая речь, произнесенная им на рождественском банкете 27 декабря 1857 года. Выступление Василия Александровича касалось позорного пережитка, мешающего прогрессу, а именно – крепостного права. Эта кокоревская речь долго ходила в списках. Есть воспоминания, что, когда вышел манифест об отмене крепостного права, некоторые крестьяне сочли, что освободил их не император Александр II, а Кокорев с друзьями — купцами Алексеевыми, Солдатёнковым просто выкупили их у царя и дворян.

Широкая благотворительность была свойственна Василию Кокореву. Став богатым человеком, он дал полный простор своей энергии и творческой инициативе. На своей родине в Солигаличе Кокорев открывает в 1841 году санаторий. Основной контингент составляли дворяне Костромской губернии. Санаторий существует до сих пор. Знаменитый хирург Пирогов восторгался Кокоревым во время Крымской войны. Тогда предприниматель снарядил за свой счет сто саней с провизией из Москвы в Севастополь. Назад эти тройки вернулись с ранеными защитниками города.

Василий Александрович был собирателем картин и начал покупать произведения русских и иностранных художников еще с начала 1850-х годов. В 1861 году открытая им галерея, в особо выстроенном здании, заключала в себе свыше 500 картин, половина из которых была выполнена русскими художниками. В ней насчитывалось 42 картины К. Брюллова, 23 — И. Айвазовского. Были произведения русских живописцев: Левицкого, Боровиковского, Кипренского, Матвеева и др.

Журнал «Северная пчела» писал о ее открытии: «Представьте себе восемь огромных, нарочно устроенных для помещения картин, зал, с освещением сверху, занимающих весь верхний этаж здания, и наполненных сверху до низу образцовыми произведениями первоклассных художников, преимущественно современных, между которыми отечественная школа занимает, конечно, самое первое и почетное место…». Восемь залов на втором этаже без окон, с верхним светом. Внизу — специальное помещение для чтения лекций. И буфет, известный в то время ресторан “Тиволи”.

Здание бывшей кокоревской галереи, Москва

Галерея просуществовала менее десяти лет. После разорения Кокорева галерея была распродана.

Кокорев давал деньги на образовательные поездки в Европу молодым художникам.

В конце жизни он организовал в Тверской губернии так называемую «Академическую дачу», чтобы русские живописцы вдохновлялись пейзажами Вышнего Волочка, а не Кампаньи или Рейна. В 1862-1865 годах Кокорев осуществляет строительство крупного гостинично-складского комплекса на Софийской набережной, д.34, который сразу же окрестили по старинному «Кокоревское подворье». Останавливались в его уютных, светлых, тихих номерах И.Е.Репин, А.П.Чехов, П.И. Чайковский. В 1866 году в гостинице жил талантливый писатель, этнограф, фольклорист П.И. Мельников (Андрей Печерский). Апполинарий Васнецов около десяти лет своим адресом называл Софийскую набережную, Кокоревское подворье, №35.

«На Академической даче». И. Е. Репин. 1898

Частыми гостями дачи были Исаак Левитан и Валентин Серов, иногда там останавливался Николай Рерих, работал Архип Куинджи, своя комната была у Репина. Обстановка на даче была творческая, днем студенты рисовали этюды, а вечером мэтры в непринужденной обстановке давали мастер-классы.

После революции Академичка успела побывать приютом для беспризорников, детским домом и пионерским лагерем. Лишь благодаря усилиям художника Т. И. Катуркина в 1948 году возвращенная Академии Кокоревская дача заработала как полноценный Дом творчества. Студенты приезжали сюда на два летних месяца практики и нарабатывали этюдный материал.

Когда откупное дело стало сходить на нет, дела Василия Александровича пошатнулись. Кокорев распродал свое богатство. Большую часть коллекции приобрели для Александровского дворца в Царском селе и Аничкова дворца в Санкт-Петербурге. Позднее эти картины вошли в коллекцию Русского музея. Многие полотна были куплены купцом Третьяковым и ныне находятся в собрании Третьяковской галереи.

Совсем он не разорился, но прежних возможностей у него уже не было. По сравнению с нынешними российскими олигархами, Василий Кокорев вёл довольно сдержанный образ жизни. Его жена и шестеро детей никогда не бедствовали, но и не жили в роскоши. Самой дорогой его вещью, пожалуй, был золотой лапоть, который он однажды встретил на каком-то аукционе. Своим друзьям он говорил, что этот лапоть – он сам, был простым мужиком, да озолотился.

Умер Василий Александрович в Петербурге. Сыновья продолжали фамильное дело до октября 1917 года.В.С.Кокорев остался в истории как человек «большого калибра» и «игры ума».

Василий Кокорев: «Винный гений» пополнял знания чтением и вошел в ряд людей глубокой культуры Read More »

Павел Михайлович Третьяков: Основатель национальной галереи русской живописи

Государственная Третьяковская галерея — национальная галерея русской живописи, является художественным музеем мирового значения. Она была создана русским меценатом Павлом Михайловичем Третьяковым. Это было дело крайне непростым, но П.М.Третьяков отдал все свои силы созданию национального музея русского искусства, который, изначально, по его идее, стал бы достоянием народа.

Собирательство различного рода коллекций, в том числе и картин, было весьма распространенным в среде купечества, а в плане создания картинных галерей, Третьяков был далеко не пионером. Самую первую художественную галерею основал коллекционер Свиньин, его галерея, называвшаяся «Русским музеем», существовала с 1819 по 1839 годы, а впоследствии была продана на аукционе. Также, в 1840-1860 гг. коллекционер Прянишников из Санкт-Петербурга и коллекционеры Кокорев и Солдатенков имели большие коллекции картин. Но их собрания преследовали цель собирательства как такового, в то время как собирательная деятельность П.М. Третьякова не имела решительно ничего общего с такого рода мотивами купеческого коллекционирования, она велась иными методами и имела иную высокую цель.

«Портрет Павла Михайловича Третьякова», Иван Николаевич Крамской, 1876 год

Отец и дед П.М.Третьякова были купцами. Сам он с малых лет помогал отцу торговать в лавке, бегал по поручениям, выносил мусор и учился вести записи в торговых книгах, а после смерти отца он вел вместе с братом все торговые дела.

В характере П.М.Третьякова — основателя галереи, сохранились некоторые черты, напоминающие о купеческих традициях семьи и личного опыта, но к счастью для великого дела — создания галереи, это были черты совершенного бескорыстия, руководства интересами России и русской культуры, обращенные на пользу большого культурного начинания. Третьяков привык уважать крепость данного раз слова, и делал это для того, чтобы вести дела с художниками честно и открыто, внушая им веру в солидность и прочность предпринятого им дела — создания галереи русской живописи.

Третьяков относился к начатому делу бережно, по-хозяйски. Предприняв дело гигантского, не виданного для сил одного человека размаха и затратив на это миллионное состояние, Третьяков никогда не переплачивал за картины больше того, что считал нужным, и берег деньги не ради них самих, а лишь для того, чтобы иметь средства приобрести для галереи лучшие произведения русской живописи, и в случае необходимости, платить авторам вперед, поддерживая их, давая возможность спокойной творческой работы над картинами.

Павел Михайлович Третьяков избегал в быту роскоши и излишеств для того, чтобы молча и скромно помогать нуждающимся художникам, обеспечивать их вдов и сирот, достраивать и расширять галерею.

Он стал одним из самых передовых людей России с демократическими и патриотическими взглядами, с глубоким знанием и пониманием искусства, с тонким художественным чутьем, развитым до высшей степени. Так, в музыке существует понятие «абсолютный слух». И если есть в живописи «абсолютное зрение» в смысле безупречного художественного вкуса, то им сполна обладал П.М. Третьяков.

Николай Шильдер «Искушение» (1857?). Государственная Третьяковская галерея

П.М.Третьяков начал свою деятельность по собиранию картин русских художников в 1856 году с приобретения картины «Искушение», работы Николая Шильдера и и уже в 1860 г., когда ему было еще 29 лет (!), решил, что подарит свою коллекцию городу, сделает ее народным достоянием. В завещательном письме 1860 г. П.М.Третьяков пишет, что капитал он завещает «на устройство в Москве художественного музеума или общественной картинной галереи», и добавляет, что «желал бы оставить национальную галерею, то есть состоящую из картин русских художников». В письме к вдове художника Нестора Кукольника в 1870 г., Третьяков вновь подтверждает, что его собрание «картин русской школы и портретов русских писателей, композиторов и вообще деятелей по художественной и ученой части» поступит в собственность города Москвы. И наконец, в письме к Стасову в 1895г. Третьяков, повторяя свое желание, «чтобы наше собрание всегда было в Москве и ей принадлежало»,- добавляет: «…а что пользоваться собранием может весь русский народ, это само собой известно!»

Огромная историческая заслуга Третьякова — это его непоколебимая вера в торжество русской национальной школы живописи — вера, возникшая в конце 50-х годов прошлого столетия и пронесенная им через всю жизнь, через все трудности и испытания. Можно с уверенностью сказать, что в наступившем в конце 19 века триумфе русской живописи личная заслуга П.М.Третьякова исключительно велика и неоценима.

В письмах Третьякова сохранились свидетельства этой его горячей веры. Вот одно из них. В письме к художнику Риццони от 18 февраля 1865 года он писал: «В прошедшем письме к Вам, может показаться непонятным мое выражение: «Вот тогда мы поговорили бы с неверующими» — я поясню Вам его: многие положительно не хотят верить в хорошую будущность русского искусства и уверяют, что если иногда какой художник наш напишет недурную вещь, то как-то случайно, и что он же потом увеличит собой ряд бездарностей. Вы знаете, я иного мнения, иначе я не собирал бы коллекцию русских картин, но иногда не мог не согласиться с приводимыми фактами; и вот всякий успех, каждый шаг вперед мне очень дороги, и очень бы был я счастлив, если бы дождался на нашей улице праздника». И примерно через месяц, возвращаясь к той же мысли, Третьяков пишет: «Я как-то невольно верую в свою надежду: наша русская школа не последнею будет — было, действительно, пасмурное время, и довольно долго, но теперь туман проясняется».

Эта вера Третьякова не была слепым предчувствием, она опиралась на вдумчивое наблюдение за развитием русской живописи, на глубокое тонкое понимание формирующихся на демократической основе национальных идеалов.

Так, еще в 1857 году П.М.Третьяков писал художнику-пейзажисту А.Г. Горавскому: «Об моем пейзаже, я Вас покорнейше попрошу оставить его, и вместо него написать мне когда-нибудь новый. Мне не нужно ни богатой природы, ни великолепной композиции, ни эффектного освещения, никаких чудес». Вместо этого Третьяков просил изображать простую природу, пусть даже самую невзрачную, «да чтобы в ней правда была, поэзия, а поэзия во всем может быть, это дело художника».

В этой записке выражен тот самый эстетический принцип формирования галереи, возникший в результате продумывания путей развития русской национальной живописи, угадывания ее прогрессивных тенденций задолго до возникновения саврасовской картины «Грачи прилетели», пейзажей Васильева, Левитана, Серого, Остроухова и Нестерова — художников, сумевших в правдивом изображении природы России передать присущие ей поэзию и очарование.

Грачи прилетели. Холст, масло. 62х48. 1871.

Собиратель болезненно переживал, когда желанная картина уходила в чужие руки. Охотясь за лучшими произведениями, Третьяков не раз переходил дорогу представителям царской фамилии. Однажды на выставку передвижников пришел Александр III. Изъявив намерение купить картину, государь узнал, что она уже приобретена Третьяковым. Положил глаз на другую, на третью — все оказались проданы тому же коллекционеру. Чтобы конфуз не повторился, устроители приняли решение впредь ничего не продавать до тех пор, пока выставку не посетят Их Императорские Величества. Но Третьяков нашел выход: стал покупать понравившиеся работы до выставки. На вернисаже они висели с табличками «собственность Третьякова». В 1874 году Василий Верещагин выставил на продажу свою «Туркестанскую серию». Предполагалось, что серию приобретет государь, но тот отказался из-за колоссальной цены. Третьяков купил работы за 92 тысячи рублей.

«Торжествуют» 1872 г. Холст, масло. 195,5×257 см. Государственная Третьяковская галерея. Цикл «Варвары», Туркестанская серия

Интересные высказывания П.М.Третьякова можно встретить и в переписке с Верещагиным по поводу изображения современной им русско-турецкой войны 1877-1878 годов за независимость Болгарии от Турции, войны, в которой Россия выступила на стороне Болгарии. Узнав от Стасова, что Верещагин собирается ехать на фронт, чтобы писать серию картин об этой войне, П.М.Третьяков пишет Стасову: «Только может быть в далеком будущем будет оценена жертва, принесенная русским народом». Третьяков предлагает Верещагину уплатить вперед большую сумму за его работу: «Как ни странно приобретать коллекцию, не зная содержание ее, но Верещагин такой художник, что в этом случае на него можно положиться, тем более, что помещая в частные руки, он не будет связан выбором сюжетов и наверное, будет проникнут духом принесенной народной жертвы и блестящих подвигов русских солдат и некоторых отдельных личностей, благодаря которым дело наше выгорело, несмотря на неумелость руководителей и глупость и подлость многих личностей». И, переходя к картине Верещагина «Пленные», Павел Михайлович пишет, что она «одна сама по себе не представляет страницы из болгарской войны, подобные сцены могут быть и в Афганистане, да и во многих местах; я на нее смотрю как на преддверие в коллекцию».

Это письмо вызвало восторг Стасова, который писал, что в деле русского искусства он его считает историческим.

Иного мнения был Верещагин: «Что касается Вашего письма к В.В.Стасову по поводу виденной Вами моей картины, то очевидно, что мы с Вами расходимся немного в оценке моих работ и очень много в их направлении. Передо мной, как перед художником, Война, и я Ее бью, сколько у меня есть сил; сильны ли, действительны ли мои удары — это вопрос, вопрос моего таланта, но я бью с размаха и без пощады. Вас же, очевидно, занимает не столько вообще мировая идея войны, сколько ее частность, например в данном случае «жертвы русского народа», блестящие подвиги русских солдат и некоторых отдельных личностей, поэтому и картина моя, Вами виденная, кажется Вам достойной быть только «преддверием будущей коллекции». Я же эту картину считаю одною из самых существенных из всех мною сделанных и имеющих быть сделанными. Признаюсь, я немного удивляюсь, как Вы, Павел Михайлович, как мне казалось, понявший мои туркестанские работы, могли рассчитывать найти во мне и то миросозерцание и ту податливость, которые очевидно, Вам так дороги…»

П.М.Третьяков отвечает на это: «И Вы и я не за войну, а против нее. Война есть насилие и самое грубое, кто же за насилие? Но эта война исключительная, не с завоевательной целью, а с освободительной, созданная самыми образованными нациями, имевшими полнейшую возможность устранить ее и не сделавших это из эгоизма, из торгашества. Изображение не блестящих подвигов, в парадном смысле, имел я в виду, а жертв, принесенных и сопряженных со всеми ужасами войны. А это ли не бич войны?»

Высказанный П.М.Третьяковым взгляд на войну, требующий учитывать ее цель, замечательно опровергает пацифистский оттенок приведенных слов Верещагина, а противопоставление блестящих подвигов русских солдат под Плевной «глупости и подлости» руководителей царской России, показывает демократический характер убеждений Третьякова и выявляет все величие его патриотизма, в противоположность самодержавному национализму правящей верхушки.

Третьяков часто выступал не только как собиратель уже написанных картин и не только как приобретатель готовой художественной продукции, но и как организатор, являвшийся в определенной мере соучастником замысла художников. Третьяков был всегда в курсе дела, над чем работает и что замыслил тот или иной художник. Его переписка с Репиным, Крамским, Перовым, Ге, Верещагиным и другими, полна конкретных замечаний и советов, показывающих, насколько тонко и профессионально понимал Третьяков живопись и как с его мнением считались крупнейшие и талантливейшие русские художники.

Из воспоминаний М.В. Нестерова: “Во время моего несчастного искания “живописи” мои приятели не раз говорили, что ко мне собирается заехать посмотреть картину П.М.Третьяков, и я боялся, что он заедет посмотреть картину, когда вместо головы “Пустынника” он увидит стертое дочиста место. Однако этого не случилось. Павел Михайлович приехал неожиданно, но тогда, когда картина была снова в порядке и я ожил… Я хнал, что Павел Михайлович — не любитель разговаривать. Он прямо приступает к делу, т.е. к осмотру картины. он попросил позволения посмотреть “Пустынника”. Смотрел долго, стоя, сидя, опять стоя. Делал односложные вопросы, такие же замечания, всегда кстати, умно, со знанием дела. Просидел около часа. Сообщил, что был у того-то и у того-то. Сказал, что хороши вещи у Левитана. Затем он неожиданно, вставая, спросил, могу ли я уступить вещь для галереи? О! Боже мой! Могу ли я сутупить? Заветной мечтой каждого молодого художника было попасть в галерею, а тем более моей! Ведь отец мне давно объявил, полушутя, полусерьезно, что медали и звание, которое я получил, его не убедят в том, что я “готовый художник”, так, как покупка картины в галерею. А тут — могу ли я сутупить? Однако я степенно ответил, что “могу”. Следующий вопрос — самый трудный для ответа: “Что Вы за нее хотите:” — Что хочу? Ничего не хочу, кроме того, чтобы она была в галерее, рядом с Перовым, Крамским, Репиным, Суриковым, Васнецовым. Вот чего я страстно хочу… И все же, надо сказать не это, а что-то другое, серьезное… и я решился… сказал и сам себе не поверил… Что я наделал? Счастье было так близко, так возможно, а я безумный, назначил пятьсот рублей! Павел Михайлович не возмутился, а прехладнокровно выслушав мое решение, сказал: “Я оставляю картину за собой”. И стал прощаться, оделся, уехал, а я остался в каком-то полубреду…”

Организаторская роль П.М.Третьякова наглядно видна на примере создания портретов русских писателей, ученых, композиторов.

Третьяков заказывает портрет Писемского — Перову, Гончарова — Крамскому, добивается приобретения портрета Гоголя работы Моллера, заказывает портрет А.Н.Островского — Перову, Шевченко — Крамскому, его же просит написать портреты Грибоедова, Фонвизина, Кольцова и художника Васильева, заказывает портрет Тургенева — Гуну и дважды тот же портрет Репину; затем Перову поручает еще раз портрет Тургенева, а также портреты Достоевского, Майкова, Даля; Крамскому предлагает писать Толстого, Салтыкова-Щедрина, Некрасова, Аксакова; заказывает Репину портреты Тютчева, Пирогова, Толстого; приобретает у Ге портрет Герцена и т.д.

Ге «Портрет Герцена»

С поразительной настойчивостью и терпением добивается П.М.Третьяков создания портретов великих русских писателей, композиторов, ученых, советуясь с близко знающими их людьми и перезаказывая по нескольку раз, если портрет его не удовлетворяет сходством или качеством живописи. Третьяков следит даже за местонахождением тех или иных престарелых известных русских писателей и уговаривает художников отыскать их и создать портреты. Так, Третьяков напоминает Репину, находящемуся за границей, что поблизости от него «живет наш известный поэт Вяземский, старик 95 лет. Тут также надо взглянуть с патриотической стороны. Если да — то я узнаю его адрес и сообщу Вам». Такое высокое понимание роли национальной русской живописи, призванной увековечить видных людей русской науки, искусства и литературы, характерно для П.М.Третьякова, полного веры в торжество не только русской живописи, но и всей русской культуры. При этом, выбирая лиц для портретирования, Третьяков прежде всего выдвигает прогрессивных писателей-реалистов, прославивших русскую литературу во всем мире.

Если бы не настойчивость Третьякова и не его высокое чувство ответственности перед народом, для которого необходимо было запечатлеть силой русского искусства образы великих русских людей — мы бы не имели бы и десятой доли той богатейшей коллекции портретов, которой располагает Третьяковская галерея. И в этом смысле огромна личная заслуга П.М.Третьякова перед русской культурой.

Выдающееся значение Третьяковской галереи в развитии русской живописи не случайно совпадает с ее могучим подъемом во второй половине XIX века, обусловившим ее мировое значение и связанным с деятельностью подвижников, с расцветом творчества таких гениев, как Репин и Суриков. Отсюда и прочная дружба Третьякова с идеологами передвижников — Крамским, Перовым и другими.

Цель, осуществляемая Третьяковым — создание национальной художественной галереи русской живописи — была шире и грандиознее, чем собирание картин одной школы или одного направления, хотя бы и более прогрессивного. И Третьяков раздвигает рамки своей коллекции; он начинает собирать древнерусское искусство, начиная с XI века и портретную живопись XVIII века, продолжая в то же время внимательно следить за успехами художников младшего поколения и приобретая картины Серого, Нестерова, Остроухого и других, с той же третьяковской безошибочностью отбирая действительно самое художественное, что заслуживает права войти в сокровищницу национальной русской живописи.

При такой цели собирательства, Третьякову было ясно, какую большую ответственность он берет на себя перед историей русской культуры, приобретая для галереи одни произведения и не приобретая другие, что этим самым он одни произведения приобщает к лучшему, что создано русским искусством, а другие оставляет без внимания. Третьяков чувствовал колоссальную ответственность перед народом за каждое свое приобретение с точки зрения соблюдения чистоты принципа, имеющего в виду, что собирая галерею, он становится как бы историком русской живописи, и притом историком, который не только описывает ход событий, но и сам является активным участником истории. Третьяков подолгу просиживал в мастерских художников перед картинами или бродил по выставочным залам до открытия, одинокий, молчаливый, задумчивый. Он советовался с Крамским, Перовым, Репиным, взвешивал их точки зрения, ценил их советы, но принимал свое окончательное решение всегда самостоятельно.

Когда Репин однажды сказал Третьякову, что какую-то картину тот купил зря, Павел Михайлович ответил ему: «Все, что я трачу и иногда бросаю на картину — мне постоянно кажется необходимо нужным; знаю, что мне легко ошибиться; все что сделано — кончено, этого не поправить, но для будущего, как примеры, мне необходимо нужно, чтобы Вы мне указали, что брошено, то есть за какие вещи. Это останется между нами… Прошу Вас, ради бога, сделайте это, мне это нужно больше, чем Вы можете предполагать». В 1855 году П.М.Третьяков писал Репину: «Ради бога, не равняйте меня с любителями, всеми другими собирателями, приобретателями… не обижайтесь на меня за то, за что вправе обидеться на них».

М.В.Нестеров вспоминает, что когда на передвижных выставках зрители видели под несколькими картинами белую карточку с подписью: «Приобретено П.М.Третьяковым» — это значило, что русская живопись может гордиться появлением новых выдающихся произведений. Решение Третьякова признавалось как аксиома — большего авторитета не было. И Третьяков взял на свои плечи эту тяжесть моральной ответственности, как взял он и тяжесть материальную — собрание национальной художественной галереи средствами одного человека.

Поэтому М.В. Нестеров заканчивает свои воспоминания о П.М.Третьякове следующими словами: «кому не приходила в голову мысль о том, что не появись в свое время П.М.Третьякова, не отдайся он всецело большой идее, не начни собирать воедино Русское Искусство, судьбы его были бы иные, быть может, и мы не знали бы ни «Боярыни Морозовой», ни «Крестного хода», ни всех тех больших и малых картин, кои сейчас украшают знаменитую Третьяковскую галерею. Тогда, в те далекие годы, это был подвиг…»

В. И. Суриков «Боярыня Морозова»

Но несмотря на грандиозность и значимость предпринятого дела, П.М.Третьякову были присущи сдержанность и некоторая замкнутость. Даже из обширной его переписки трудно составить исчерпывающие представления о вкусах, мнениях и взглядах. Но некоторые факты могут показаться интересными.

Третьяков избегал встреч только с двумя категориями носителей власти — светской и духовной. Однажды ему сообщили, что в галерею прибудет Иоанн Кронштадский. Популярность этого священнослужителя среди верующих была огромной, многие считали его святым. В день посещения галереи Иоанном Кронштадским, Третьяков ранним утром уехал в Кострому, на свою фабрику.

-”Скажите, что меня экстренно вызвали по делам фирмы на несколько дней”.

Был только всего один визит высокого гостя, когда Павла Михайловича все-таки вынудили присутствовать при осмотре его коллекции: в 1893 году галерею посетил Александр III с супругой. Их сопровождали министры граф С.Ю.Витте, граф И.И.Воронцов-Дашков и президент Академии художеств, брат царя великий князь Владимир Александрович.

В том же 1893 году, Третьяков отказался от дворянства, которое ему хотел даровать царь, после передачи галереи Москве.

”Я купцом родился, купцом и умру”, — ответил Третьяков явившемуся обрадовать его чиновнику. Единственное звание, принятое им с гордостью — Почетный гражданин города Москвы.

И, кстати, передачу галереи городу Павел Михайлович хотел произвести как можно более тихо, без всякого шума, не желая быть в центре общего внимания и объектом благодарности. Но ему это не удалось и он был очень недоволен.

Кроме занятия собирательством, Павел Михайлович Третьяков активно занимался благотворительностью. Благотворительность для него была столь же закономерна, сколь закономерным было создание национальной галереи.

Третьяков состоял почетным членом Общества любителей художеств и Музыкального общества со дня их основания, вносил солидные суммы, поддерживая все просветительские начинания. Он принимал участие во множестве благотворительных актов, всех пожертвованиях в помощь семьям погибших солдат во время Крымской и русско-турецкой войны. Стипендии П.М.Третьякова были установлены в коммерческих училищах — Московском и Александровском. Он никогда не отказывал в денежной помощи художникам и прочим просителям, тщательно заботился о денежных делах живописцев, которые без страха вверяли ему свои сбережения. Павел Михайлович многократно ссужал деньги своему доброму советнику и консультанту И.Н. Крамскому, помогал бескорыстно В.Г.Худякову, К.А.Трутовскому, М.К.Клодту и многим другим. Братьями — Павлом и Сергеем Третьяковыми — было основано в Москве Арнольдо-Третьяковское училище для глухонемых. Попечительство над училищем, начавшееся в 60-е годы, продолжалось в течение всей жизни П.М.Третьякова и после его смерти. В своем завещании Павел Михайлович предусмотрел огромные капиталы для училища глухонемых. Для воспитанников училища Третьяков купил большой каменный дом с садом. Там жили 150 мальчиков и девочек. Здесь они воспитывались до 16-ти лет и выходили в жизнь, получив профессию. в училище. Он подбирал лучших преподавателей, знакомился с методикой обучения, следил, чтобы воспитанников хорошо кормили и одевали. В каждый приезд в училище он обходил классы и мастерские в часы занятий, всегда присутствовал на экзаменах.

После смерти Павла Михайловича Третьякова в 1898 году, галерея, по его завещанию, отошла в собственность города Москвы. В 1918 году, после Октябрьской революции, по подписанному В.И.Лениным декрету о национализации галереи, она стала называться Государственной Третьяковской галереей.

В период советской власти Третьяковская галерея пополнила свое собрание не только картинами художников 18-19 веков из собраний других коллекционеров, но и произведениями художников советского периода, такими как: Кузьма Петров-Водкин, Юрий Пименов, Семен Чуйков, Аркадий Пластов, Александр Дейнека, творческий союз Кукрыниксы и многие другие.

Обращаясь к ситуации современной России, трудно представить себе человека, который мог бы заняться чем-то подобным. И дело даже не в том, что это, как скажут многие, “не очень-то и нужно”, а в том, что сейчас просто другое время, другие проблемы, другие задачи, которые необходимо решать. Хотя и это утверждение не бесспорно.

В плане культурного наследия, научно-технический прогресс с каждым днем открывает нам все новые и новые формы и результаты деятельности человека в сфере культуры и искусства. И нам, в наше время, необходимо заботится о них, сохранять и приумножать их, в то же время не забывая о прошлом, чтобы оставить своим потомкам наше видение мира, нашу жизнь, как это сделал поистине великий человек — Павел Михайлович Третьяков.

Павел Михайлович Третьяков: Основатель национальной галереи русской живописи Read More »

Владимир Сукачев: Иркутский меценат и патриот родного города

Владимир Платонович Сукачев родился 14 июля 1849 года в Иркутске в семье чиновника Главного управления Восточной Сибири, коллежского советника Платона Петровича Сукачева (1801-1878) и Аграфены Никаноровны, урожденной Трапезниковой (1820-1850), принадлежавшей к старинному и богатому сибирскому купеческому роду. В.П. Сукачев закончил иркутскую классическую мужскую гимназию; затем, проучившись два года на юридическом факультете Петербургского университета, он в 1869 году перевелся в Киевский имени Равноапостольного Святого князя Владимира университет на третий курс естественного отделения и окончил его в 1871 году, приобретя профессию биолога.

Владимир Платонович Сукачев

В Киеве В.П.Сукачев познакомился с Надеждой Владимировной Долженковой (1856-1935), которая стала его супругой и верной спутницей жизни. В начале 80-х годов XIX века он вместе с молодой женой и двумя сыновьями, Борисом и Платоном, родившимися на Украине, вернулся в родной город. Вскоре Сукачевы приобрели на Иерусалимской горе на окраине Иркутска большой участок земли и построили усадьбу, где был господский дом, здание картинной галереи с зимним садом, дом для прислуги, службы с конюшней, каретная, амбар, а также беседка, горка, грот и всевозможные хозяйственные постройки. В усадьбе был разбит парк, в основе композиции которого лежал пейзажный парк – в прямые спланированные аллеи вливались естественные тропинки, посадки декоративных кустарников вокруг беседок и скамей сменялись отдельно стоящими или свободно сгруппированными естественно растущими деревьями. В летнее время Сукачевы устраивали в своем парке гуляния для воспитанниц института благородных девиц, оставшихся на каникулярное время в городе.

Интендантский сад. До 1917

Строение зданий усадьбы началось в 1881 году, всего насчитывалось 17 построек. Но сохранилось всего лишь семь: дом для гостей; конюшня и каретная (в настоящее время лишь эти два здания отреставрированы); домик для прислуги, он же кухня; здание картинной галереи, рабочий кабинет В.П. Сукачёва и семейная библиотека; единственная каменная постройка – здание зимнего сада, в котором произрастали редкие растения такие, как кипарисы, туи, барбарисы; школа для девочек из бедных семей;  здание, в котором располагались детский дом, детский сад и ещё часть сдавалась под жильё. Это небольшая часть того, что было возведено в 1880-х годах по замыслу Владимира Платоновича и что предполагается восстановить.

Дом прислуги в усадьбе В.П. Сукачева в Иркутске
Усадьба В.П. Сукачева

Национализированные в советское время усадьба и строения были разрушены варварским вторжением новых хозяев. Часть сооружений исчезла, а парк полностью разорился. К сожалению, барский дом в 1946 году был снесён. И ныне на его месте стоит памятник Великой Отечественной Войны – танк «Иркутский комсомолец».

Танк «Иркутский комсомолец»

Реставрационные работы в усадьбе начались почти через 100 лет после того, как молодая семья Сукачёвых построила своё «дворянское гнездо». Теперь усадьба В.П. Сукачева стала музеем. Причем, растущим, постоянно развивающимся музеем. 16 мая 2001 года в первом отреставрированном доме (для гостей) открылась выставка, на следующий год было закончено восстановление здания, в котором располагалась конюшня. В здании был проведен капитальный ремонт, но все старинные детали были сохранены. Кроме того, здание оборудовано так, чтобы его посещали люди с ограниченными физическими возможностями. В том же году в парке, рядом с отжившими свой век деревьями, были посажены маньчжурские орехи, дуб и 50 молодых берёзок.

А недавно произошло долгожданное событие: закончилась реставрация четвертого по счету дома усадебного комплекса. За несколько лет реставраторы проделали огромную работу, восстановив в мельчайших подробностях исторический облик главного дома усадьбы — картинной галереи. Паркетные полы, кессонные потолки, гипсовый фриз, лестница с точеными балясинами – создают представительный интерьер дворянского жилища. Уже зажглись ослепительные люстры в бальном зале, мягкими складками спадают портьеры. Как во времена прежних владельцев двери главного дома усадьбы гостеприимно распахнуты для всех, кто хочет окунуться в мир прекрасного.

Незадолго до прибытия Сукачевых в Иркутск город пережил страшную трагедию – в июне 1879 года небывалый по силе пожар в короткое время уничтожил три четверти города. Сгорели здания многих административных, общественных, учебных и культурных заведений Иркутска, навсегда были утрачены бесценные коллекции музея Географического общества, библиотеки, архивы; значительная часть горожан лишилась крова и имущества.

В.П. Сукачев, получивший большое наследство от своих родственников – купцов Трапезниковых, сразу после возвращения в Иркутск, стал щедро тратить его на нужды города. В разных концах Иркутска он открыл пять школ для детей из бедных семей, приют для малолетних преступников, училище для слепых, богадельню для престарелых женщин, оставшихся после пожара без крова.

Большое внимание В.П.Сукачев уделял народному образованию, особенно воспитанию подрастающего поколения. Он последовательно отстаивал идею о необходимости обучения детей с ранних лет ручному труду, который в дальнейшем мог стать основой их профессиональной подготовки. В результате им было основано Ремесленное училище для мальчиков, названное в память о деде Трапезниковским.

Семья Сукачевых. Санкт-Петербург. кон. 19 в.

Взгляды мужа разделяла и Надежда Владимировна. На личные средства ею был приобретен соседний с их усадьбой участок земли и построено здание, в котором разместилась четырехклассная школа для девочек. В школе девочки получали бесплатно форменную одежду, учебники и одноразовое питание; для них устраивались праздники с подарками. Среди предметов, преподававшихся в школе Надежды Сукачевой, обязательным был ручной труд, рукоделие. Поэтому знаний, которые получали девочки, было достаточно для того, чтобы после окончания школы найти себе работу – гувернанткой, экономкой или бухгалтером.

Ученицы школы Надежды Сукачевой в усадьбе. кон. 19 в.

Иркутяне обратили внимание на искреннюю заинтересованность В.П. Сукачева жизнью и нуждами родного города и избрали его в 1883 году в состав гласных городской думы, а в 1885 году – на пост городского головы. И эту ответственную должность Владимир Платонович занимал без малого тринадцать лет, вплоть до своего отъезда из Иркутска в Санкт-Петербург в 1898 году.

В.П. Сукачев много сделал для развития Иркутска за время своего управления городом. При нем в Иркутске было организовано Добровольное пожарное общество, появились телефонная связь и электричество, были улучшены водопровод и канализация, а также построен первый, понтонный, мост через Ангару, заменивший неудобную паромную переправу. Торжественное открытие моста приурочили к прибытию в столицу Восточной Сибири в 1891 году наследника российского престола Цесаревича Николая Александровича, совершавшего свое знаменитое путешествие из Петербурга на Дальний Восток.

Патриот родного города, Владимир Платонович Сукачев прекрасно видел недостаточность его озеленения. А у Городской Думы на подобную статью расходов не находилось средств. Тогда городской голова решил вложить на решение этой проблемы личные средства. В 1894 году Сукачев предложил восстановить уничтоженный пожаром 1879 года Спасский сад и на восстановительные работы пожертвовал десять тысяч рублей. Восстановленный сад с устроенными в нем развлечениями для детей стал любимым местом отдыха иркутян и получил в народе название Сукачевского.

Много внимания В.П. Сукачев уделял науке, в частности Восточно-Сибирскому отделу Императорского Русского Географического общества (ВСОИРГО), которое до открытия Томского университета в 80-х годах XIX века было единственным научным учреждением на всей территории Сибири. В.П. Сукачев жертвовал значительные средства ВСОИРГО, финансировал отдельные экспедиции. В результате ему предложили должность Председателя ВСОИРГО, заняв которую он старался привлечь интерес публики к деятельности географического общества. При нем стали организовываться публичные слушания отчетов ученых, и не сухие, научные лекции, а сопровождающиеся показом предметов, собранных в экспедициях, демонстрацией обрядов. В.П.Сукачев также потребовал разбора коллекций музея географического общества и представления письменных отчетов о проделанной работе. А сам пожертвовал географическому обществу сто сорок три тома ценных научных и художественных изданий, положив начало, таким образом, созданию библиотеки ВСОИРГО.

Несмотря на широту и разнообразие общественных интересов В.П.Сукачева, иркутяне запомнили его, прежде всего, как создателя иркутской картинной галереи. Это была давняя мечта Сукачева: открыть в родном городе доступный для всех художественный музей. Первые свои приобретения Сукачев сделал, очевидно, еще будучи студентом. Ему было близко творчество русских художников, особенно тех, которые отражали жизнь простого народа, поэтому для своей картинной галереи он приобрел полотна Репина, Платонова, Маковского, Верещагина, Айвазовского. Но кроме художников отечественных, ему хотелось донести до сибирского зрителя творения мастеров мировой живописи. И тогда он заказал в музеях Флоренции и Мюнхена копии с находящихся там полотен. Так в коллекции В.П.Сукачева появились копии с произведений Рафаэля, Корреджо, Мурильо, Рубенса.

Картинная галерея в усадьбе В.П. Сукачева в Иркутске

Доступ в картинную галерею Сукачева был открыт для всех желающих в воскресенье, а учащиеся учебных заведений Иркутска могли посещать музей по договоренности с хозяином в любой день недели.

О том, насколько сильное впечатление произвела галерея на посетителей, говорят воспоминания побывавшего в Иркутске в 1897 году Жюля Легара, профессора из Бордо. В книге «По Сибири», вышедшей в Париже в 1899 году, он вспоминал: «7июля я познакомился с местным городским головой г. Сукачёвым. Он – элегантный сибиряк, с которым знакомы наши многие парижане. Но, вероятно, очень немногие побывали в его изящной картинной галерее, которая является одной из редкостей Сибири. Эта галерея приятно удивила меня, так как во время путешествия по Сибири редко удавалось видеть произведения искусства. Галерея почти исключительно русская: это патриотизм, который я высоко ценю».

Заслуги В.П.Сукачева были должным образом оценены, когда Указом Императора ему было присвоено звание Почетного гражданина города Иркутска. В Указе, в частности, говорилось: «За содействие в развитии народного образования города Иркутска, пожертвования и личные труды в пользу этого города».

В 1898 году В.П. Сукачёв с семьёй переехал в Петербург и стал бывать в Иркутске лишь наездами. Галерея осталась на попечение доверенного лица, Н.И. Глушкова. Спустя два года при Обществе петербургских художников В.П. Сукачёвым был объявлен конкурс на проект здания для галереи. Но пошатнувшиеся дела вскоре заставили Владимира Платоновича отказаться от мысли возвести здание галереи. Он предложил Иркутской управе принять собранные им картины в дар. Городские власти согласились, но потребовали, чтобы владелец выстроил помещение и выделил средства на содержание. Таких условий при собственных затруднительных обстоятельствах он принять не мог.

Ярко проявил себя В. П. Сукачев и как любитель фотографии и издатель почтовых открыток.

Об этом периоде жизни Владимира Платоновича рассказал в своей книге «Владимир Сукачев» Алексей Дементьевич Фатьянов: «Он организует фотографирование наиболее выигрышных видов нетронутого, «девственного» Байкала, портовых сооружений, гаваней, предметов водного транспорта, особенно таких красавцев, как действующие тогда ледоколы «Ангара» и «Байкал».

По его заказу были запечатлены панорамы Иркутска, с его своеобразными улицами, причудливыми набережными Ангары, наиболее интересными по архитектуре соборами и церквами, театром, административными зданиями, садами и парками. Фотографии эти печатались в типографиях Иркутска, Москвы, Петербурга и даже за границей — в Стокгольме. Некоторые из них раскрашивались и выглядели от этого более выигрышно. Весь сбор от реализации открыток поступал в пользу Общества содействия учащимся в Петербурге сибирякам.

Село Листвяничное на Байкале. Открытка В.В. Сукачева

В 1903 или 1904 году также с благотворительной целью Сукачевым была издана большая серия открыток с изображением гербов губерний и областей Российской империи. Многоцветное высококачественное издание было отпечатано способом литографии с включением серебряной и бронзовой красок, что придавало открыткам особенно нарядный вид. Открытки этой серии, на мой взгляд, можно отнести к наиболее эффектным и выигрышным из всех изданных в начале ХХ столетия в России. В 1-м сборнике «Сибирских вопросов» в разделе объявлений читаем: «Открытые письма с гербами губерний Российской Империи (в красках). Весь сбор поступает в Общество содействия учащимся в С.-Петербурге сибирякам. Цена всех 84 писем 8 руб. 40 коп.: магазинам обычная скидка»7. На всех открытках на лицевой стороне присутствует надпись: «Издание В.П. Сукачова (фамилия издателя напечатана неточно. – С.М.) в пользу Общ. сод. учащ. в СПб. сибирякам». Все открытки серии оформлены одинаково, имеют вертикальное расположение, гербы губерний и областей изображены в щитах, обрамлённых венками из дубовых листьев.

Герб Тобольской губернии с поздравлением и автографом В.П. Сукачева

В 1910 году В.П. Сукачёв в последний раз посетил Иркутск. Свою коллекцию он оставил новому доверенному лицу, имя которого в документах не сохранилось. Деятельность галереи продолжалась и после отъезда В.П. Сукачёва.

На рубеже 1917-1918 годов в Иркутске установилась советская власть. 21 февраля 1920 года постановлением Иркутского ревкома галерея была национализирована и поступила в ведение губернского Отдела народного образования. Этот день считается официальной датой перехода галереи в государственную собственность.

Первая мировая война подорвала материальное положение семьи Сукачевых, а разразившиеся революция и гражданская война заставили их бежать из голодного неспокойного Петрограда на юг, в Бахчисарай. Там, на семьдесят первом году жизни, 21 декабря 1919 года (по старому стилю) Владимир Платонович скончался на руках жены и дочери. Он похоронен на православном кладбище Бахчисарая.

Владимир Сукачев: Иркутский меценат и патриот родного города Read More »

Савва Мамонтов: Его самый главный талант — это «находить таланты».

За всю историю человечества лишь немногих людей природа наградила огромным количеством самых разных талантов. Еще меньше было тех, кто сумел достойно применить в жизни такой щедрый дар судьбы. И в числе этих немногих — Савва Иванович Мамонтов — промышленник, строитель железных дорог, музыкант, писатель, скульптор, режиссер — человек, говоривший, что его самый главный талант — это «находить таланты».

Савва Мамонтов

Савва Мамонтов родился в 1841 году в далеком зауральском городке Ялуторовске Тобольской губернии, в котором жили когда-то ссыльные декабристы. В семье Мамонтовых Савва был четвертым сыном.

Его отец, Иван Федорович, успешно занимался винным откупом в Сибири — сначала в Шадринске, затем в Ялуторовске, а в 1840 г. переехал с семейством в Москву. Иван Федорович прошел путь от провинциального купца к верхушке московского предпринимательства, и в 1853 был возведен в потомственное почетное гражданство.

Отец Саввы всегда тяготел к самым смелым проектам, поэтому одним из первых обратился к железнодорожному строительству. В 1859 году Иван Федорович получил концессию на строительство железной дороги из Москвы в Сергиевский Посад, куда местная достопримечательность — Троице-Сергиева лавра, привлекала немало паломников со всей России. Тогда же юный Савва впервые приобщился к транспортной экономике. Их дом стоял рядом с заставой, которая вела из Москвы в Сергиевский Посад, и старший Мамонтов посадил сыновей у окна — считать потенциальный «пассажиропоток» — пеших паломников и седоков на возах. Подсчеты эти оправдались: 66 верст пути, проложенные за полтора года, стали приносить устойчивую прибыль.

Отец поощрял тягу сына к знаниям: Савва с детства знал французский и немецкий языки, много занимался дома, учился на юридическом факультете Московского университета. Отец страстно хотел, чтобы Савва стал достойным продолжателем его дела. Он определил его на учебу в Институт корпуса гражданских инженеров (Горный корпус) в Санкт-Петербурге.

А в свободное от учебы время Савва начал посещать драмкружок. Он выступал в роли Кудряша в «Грозе», где роль Дикого исполнял сам автор — А.Н. Островский. Поначалу Иван Федорович был доволен сыном, ходил на спектакли, но потом, видя, как велик интерес Саввы к сцене, отослал его подальше от театральных соблазнов — в Персию — учиться торговать. «Ты вовсе обленился, перестал учиться классическим предметам… и предался непозволительным столичным удовольствиям музыкантить, петь и кувыркаться в драматическом обществе», — сокрушался отец. Савва смирился и после Персии отправился в Италию — изучать основы шелководства, практическую коммерцию и европейские методы торговли.

Однако, в Италии случилось то, чего не ожидали ни семья Мамонтовых, ни московский деловой мир. Нет, Савва вовсе не «загулял», как делали многие его сверстники. Случилось другое, никогда не бывалое, совершенно непонятное для купеческой среды. В Италии Савва… запел. У продолжателя торгового дома Мамонтовых оказался прекрасный оперный голос. После недолгих занятий с местными преподавателями он уже получил приглашение одного из миланских театров дебютировать в двух басовых партиях в операх «Норма» Беллини и «Лукреция Борджиа».

Но, прослышав об успехах сына, отец срочно отозвал его в Москву, и только этот вызов помешал дебюту русского купца на миланской оперной сцене. Кстати, на коммерции Мамонтова это увлечение не отразилось: вернувшись в Москву, Савва снял здание на Ильинке и открыл собственное дело — торговлю итальянским шелком.

В 1865 году Иван Федорович благословил сына на брак с дочерью купца первой гильдии Лизой Сапожниковой и подарил молодоженам дом на Садово-Спасской. Тогда еще никто не подозревал, что вскоре этот дом станет одним из центров художественной жизни России.

Через несколько лет Савва Иванович вновь уехал в Италию — в Рим, где на этот раз раскрылся другой его талант. Скульптор Марк Антокольский, с которым Мамонтов познакомился в Риме, так отозвался в письме к критику Стасову о необычном купце: «Он один из самых прелестных людей с артистической натурой… Приехавши в Рим, он начал лепить — успех оказался необыкновенный!.. Вот вам и новый скульптор!!! Надо сказать, что, если он будет продолжать, и займется искусством свободно хоть годик, то надежды на него очень большие».

Конечно, Савва Мамонтов не мог оставить дела и заняться лишь скульптурой, но интерес к ней он пронес через всю жизнь.

Поместье Абрамцево

Вернувшись на родину, Савва Мамонтов познакомился со многими талантливыми художниками, и вскоре, в его особняке на Садово-Спасской, и в подмосковном поместье Абрамцево возник, по словам В.М. Васнецова, «неугасавший художественный очаг».

Имение, расположенное на родной Московско-Ярославской дороге, Савва Иванович приобрел в 1870 году, и эта усадьба начала вторую жизнь в русской культуре. Поместье было куплено у семьи знаменитого писателя Сергея Тимофеевича Аксакова, жившего в Абрамцево до самой смерти в 1859 году. У Аксакова подолгу гостили Тургенев, Гоголь, Хомяков, братья Киреевские и другие литераторы. Мамонтовым, впервые приехавшим в этот дом, показали тщательно сберегаемую «гоголевскую» комнату, как ее уважительно называл старый хозяин…

Савва Мамонтов продолжил славную традицию, с той лишь разницей, что его основные гости, жившие порой месяцами в Абрамцево, — художники, фактически весь цвет русской живописи того времени. Мамонтов хотел, чтобы талантливые живописцы могли свободно творить, не заботясь о бытовой стороне дела. Он построил обширную мастерскую, где работали Репин, Серов, Врубель, Коровин, Нестеров, Поленов, Антокольский, Васнецов.В кабинете С.И. Мамонтова. С фотографии 1890-х гг. Слева направо: сидят — И.Е. Репин, С.И. Мамонтов, М.М. Антокольский; стоят — В.И. Суриков, К.А. Коровин, В.А. Серов

Скульптор Марк Антокольский, Савва Мамонтов, художник Василий Суриков (слева направо на первом плане), художники Валентин Серов, Константин Коровин и Илья Репин)

Савва Иванович имел поистине уникальную черту характера: трудясь сам, занимаясь лепкой, майоликой или постановкой домашних спектаклей, к которым он писал тексты и в прозе, и в стихах, Мамонтов имел, по словам В. Васнецова, «способность возбуждать и создавать кругом себя энтузиазм». Как вспоминал И. Грабарь: «Мамонтов казался рядом с уравновешенным, мудрым и холодным Третьяковым каким-то неистовым искателем юных дарований».

Кто знает, если бы не было этой вдохновляющей атмосферы Абрамцево, возможно, и не появились бы картины, составляющие сейчас золотой фонд русской живописи. Ведь именно здесь были написаны «Девочка с персиками» Серова (портрет дочери Саввы Ивановича — Веры), «Богатыри» и «Аленушка» Васнецова, пейзажи Поленова. С этим домом связаны репинские «Запорожцы», «Не ждали», «Крестный ход в Курской губернии»; «Явление Отроку Варфоломею» Нестерова, многие работы Врубеля.

В общении с художниками Мамонтов выступал на равных, был для них свой коллега, а вовсе не богатый барин, который балуется искусством. Это и легло в основу «феномена Мамонтова» в русской истории. Савва Мамонтов не был ни меценатом, ни коллекционером, ни «другом русской культуры». Он был Художник и Предприниматель в одном лице, поэтому, наверное, его и не понимали до конца ни те, ни другие.

В. Серов. «Девочка с персиками»

Каждому другу в усадьбе давали уменьшительное имя или прозвище. Поленову — Базиль, или Дон Базилио, его сестре-художнице Елене — Лиля, скульптору Антокольскому — Мордух, Серову — Тоша, Коровину — Костенька.

На картинах признанных теперь мастеров навсегда остались лица дочери Веры — «Девочка с персиками» Серова, сына Андрея — Алеша Попович в «Богатырях» Васнецова, сына Всеволода — «Демон» Врубеля. И даже конь Алеши Поповича — это любимый жеребец главы семейства по кличке Лис.

Васнецов. «Три богатыря»

Мамонтов, зная о щепетильности, сложном характере и тонкой натуре друзей, не унижал их ссудами или дарением денег — он находил для них заказы, фонтанировал идеями, придумывал большие проекты.

Все, с кем Савва Иванович делил интересы, пытались уговорить его «заняться настоящим делом». Художники недоумевали: что интересного находит Мамонтов в рельсах, шпалах, векселях и финансовых расчетах? Антокольский писал Савве Ивановичу: «Я думаю, что не вы с вашей чистой душой призваны быть деятелем железной дороги, в этом деле необходимо иметь кровь холодную как лед, камень на месте сердца и лопаты на месте рук». Железнодорожники же опасались: не помешают ли увлечения Мамонтова делам?

Но Савва Иванович искренне удивлялся: разве одно другому помеха? Разве в делах не требуется воображение, умение «увидеть статую в глыбе мрамора»? И без своего Дела, которое меняет лицо России, соединяет города железными дорогами, молодой предприниматель себя не представлял.

Строительством железных дорог Савва Мамонтов всерьез занялся в 1869 году, став в 28 лет, после смерти отца, председателем Общества Московско-Ярославской железной дороги.

Наследник контрольного пакета акций имел право единолично принимать решения, и Савва Иванович продемонстрировал в бизнесе, как это важно — быть художником в своем деле, увидеть и воплотить то, что никто пока не видит. Первым решением нового хозяина дороги было — тянуть дорогу дальше, от Ярославля до Костромы. Это вызвало недоумение у многих: зачем нам Кострома, кто поедет в эту глушь? Если уж строить, то на Запад, в Европу, а не в «медвежьи углы России». Но Мамонтов смотрел дальше.

Еще у Александра III зародилось понимание того, что России мало петровского «окна в Европу»: в случае войны порты на Балтике могут быть легко блокированы. Нужен другой, независимый от иностранных держав, выход в открытое море. Император хотел заложить порт на Мурмане, но смерть помешала ему исполнить задуманное. И, как писал единомышленник и друг Мамонтова, министр финансов граф Витте, «Если бы был построен порт на Мурмане, мы не искали бы выхода в открытое море на Дальнем Востоке, не было бы этого злополучного шага — захвата Порт-Артура и… не дошли бы мы и до Цусимы».

Мамонтов верил, что здравый смысл и объективный интерес России победят. Поэтому он упорно прокладывал свой путь, и скоро дорога Москва-Кострома вошла в строй и стала приносить прибыль, что еще раз доказало правильность его расчетов.

Савва Иванович решил убедить власти в необходимости прокладывать железную дорогу дальше — на Север, и открыл павильон на Всероссийской выставке в 1896 году, приуроченной к коронации Николая II. Среди художественных экспонатов Савва Иванович выставил два панно работы Врубеля — «Микула Селянинович» и «Принцесса Греза» (вариант которого украшает ныне фасад московской гостиницы «Метрополь»). Комиссия Академии художеств, принимавшая выставку, единогласно забраковала панно и постановила убрать их из павильона искусств: работы Врубеля не соответствовали представлениям академиков о декоративной и монументальной живописи.

Савва Иванович очень рассердился, заплатил Врубелю стоимость панно и построил Северный павильон за пределами территории выставки, а на фасаде написал: «Выставка декоративных панно художника М.А. Врубеля, забракованная жюри императорской Академии художеств». Вход был свободный, и публика шла нескончаемым потоком, дивясь необычным картинам. Специально для гостей выставки пел приглашенный Мамонтовым молодой Шаляпин, еще неизвестный, начинающий двадцатитрехлетний певец.

Борис Кустодиве. «Федор Шаляпин»

После выставки, вместе с С. Витте, Савва Иванович поехал в Мурманский край для осмотра вероятной трассы дороги и поиска дополнительных аргументов в пользу ее прокладки. Когда экспедиция вернулась в Петербург, эти доводы были, наконец, услышаны. Последовало высочайшее решение: дорогу сначала до Архангельска, а потом и до незамерзающей Екатерининской гавани — строить! И строить ее будет Савва Мамонтов!

Путешествуя по Северу и решая деловые вопросы, Савва Иванович был потрясен неповторимой красотой этого края, о которой в Центральной России не имели и понятия, а местные жители ее попросту не замечали, не ценили. В письмах домой он советовал всем обязательно побывать здесь: «… вы вернетесь отсюда более русскими, чем когда-либо. Какая страшная ошибка искать французских тонов, когда здесь такая прелесть».

По приезде в Москву Мамонтов решил воплотить свой давний замысел — украсить вокзалы Северной дороги живописью русских художников — пусть люди учатся видеть красоту, пусть они, хотя бы на вокзалах, познакомятся с настоящим искусством. Для этого он отправил в поездку по Двине своих друзей — художников Коровина и Серова, и они вернулись из этой «командировки» с целым собранием полотен — картин северной природы, которые имели огромный успех на Периодической художественной выставке. Успех был столь велик, что до вокзалов эти работы так и не дошли: почти все они находятся сейчас в Третьяковской галерее и в Русском музее.

Идеей открытия художественных выставок на железнодорожных вокзалах Мамонтов увлек и В. Васнецова. Верный своему принципу собирать вокруг себя не картины, но таланты, Савва Иванович приободрил молодого мастера, переживавшего кризис из-за разрыва с передвижниками, и заказал ему работы для другой своей дороги, Донецко-Мариупольской, которая вошла в строй в 1882 году, связав 500 верстами пути Донецкий угольный бассейн и Мариупольский порт.

Необходимость мамонтовских дорог для России подтвердилась окончательно, когда началась Первая мировая война, и все пути, ведущие на Запад, оказались блокированы линией фронта. И только две дороги — Северная и Донецкая — стали для России буквально дорогами жизни. Не случайно, самый популярный в России журналист Влас Дорошевич отложил на время свои фельетоны и написал хвалебный гимн в честь Саввы Ивановича Мамонтова — статью «Русский человек»: «Интересно, что и Донецкой, и Архангельской дорогами мы обязаны одному и тому же человеку — «мечтателю» и «затейнику», которому в свое время очень много доставалось за ту и другую «бесполезные» дороги, — С.И. Мамонтову. Когда в 1875 году он «затеял» Донецкую каменноугольную дорогу, протесты понеслись со всех сторон. Но он был упрям… И вот теперь мы живем благодаря двум мамонтовским «затеям»».

А тем временем, Савва Иванович «затеял» строительство Московской окружной дороги, создал Московский вагоностроительный завод, занимался добычей руды и производством чугуна. Он начал грандиозный экономический проект: создание мощного конгломерата промышленных и транспортных предприятий, чтобы наладить производство локомотивов в России и сломать, наконец, монополию инофирм на поставки паровозов в страну.

Он приступил к реконструкции взятого у казны Невского судостроительного и механического завода в Санкт-Петербурге, приобрел Николаевский металлургический завод в Иркутской губернии. Эти предприятия должны были обеспечить транспортными средствами Московско-Ярославско-Архангельскую железную дорогу, и продолжить ее строительство, что позволило бы энергичнее осваивать Север.

И параллельно с этим Савва Великолепный (так называли его друзья-художники, по аналогии с Лоренцо Великолепным, герцогом-меценатом эпохи Возрождения) решил создать… первый в России частный оперный театр.

Недоумение и шум снова были огромные. Многие считали: блажь, захотел барин свой «балет» завести… Общему хору вторила и театральная критика. В год дебюта театра — в 1885 году — газета «Театр и жизнь» возмущалась, что за дело организации оперного театра «берутся люди, вряд ли знающие столь тонкое дело, как оперная постановка… Словом, все это сплошное любительство», — клеймил рецензент мамонтовскую затею.

Конечно, знания оперной школы и режиссерской подготовки у Мамонтова не было. Основу его труппы составили молодые голоса, не имевшие имени в оперном мире. Но у Саввы Ивановича было главное — безукоризненный художественный вкус, развитый до степени подсознательного чутья, интуиции. И этот вкус подсказал Мамонтову, что время старого оперного театра кончилось, что он себя изжил.

Тогда певцы императорских театров пели в «лучших» итальянских традициях — играли голосом так, что зритель не мог разобрать ни слова, а солисты не заботились о том, чтобы, сопровождая пение драматической игрой, придавать сценическому образу правдоподобие. Этот разрыв между пением и драматическим искусством решил преодолеть Савва Мамонтов в своей Частной опере. «Петь нужно играя» — таков был принцип этого театра.В.А. Серов.

Считая, что театр — это «коллективный художник», Мамонтов окружил себя талантливыми людьми, которые помогали ему в задуманном прекрасном деле. Первыми его помощниками стали неизменные члены Абрамцевского кружка — Виктор Васнецов и Василий Поленов. Поленов привлек к исполнению декораций своих молодых учеников — Исаака Левитана и Константина Коровина.

А еще Савва Иванович Мамонтов подарил миру Шаляпина! До этого малоизвестный начинающий певец был связан жестким контрактом с Императорским театром. Мамонтов, разглядевший в юноше необычайный талант, убедил его разорвать контракт, заплатил огромную неустойку и сразу поставил певца на первые роли в своем театре. Здесь, в обстановке всеобщего доверия и подлинного творчества, Шаляпин почувствовал, «будто цепи спали с души моей». Он позже вспоминал, что именно тогда, у Саввы, понял: математическая верность в музыке и самый лучший голос мертвы до тех пор, пока математика и звук не одухотворены чувством и воображением.

Н.В. Харитонов. Ф.И. Шаляпин в роли Бориса Годунова

Фактически Мамонтов разработал и применил то, что впоследствии назовут «методом Станиславского», хотя сам К.С. Станиславский ясно представлял, кто его учитель, и очень уважал его. Патентовать свою театральную эстетику как «метод Мамонтова» Савва Иванович, конечно, и не думал, да и некогда было. Реформируя оперный театр, он ни на минуту не оставлял своих железнодорожных забот.

И в театре Мамонтов добился своего, хотя и пришлось ему работать в своей опере «всем». Как вспоминали коллеги, он режиссировал, дирижировал, ставил голос артистам, делал декорации. Савва Великолепный работал буквально как «человек-оркестр». Зато теперь он с гордостью говорил: «У меня в театре — художники». Его актеры стали творцами своих художественных образов. Театр Мамонтова состоялся.

В 1897 году Михаил Врубель написал портрет Саввы Ивановича, вызвавший у Мамонтова и близких ему людей неожиданное и ничем не подкрепленное ощущение предстоящей беды. Впоследствии это врубелевское полотно, полное необъяснимой тревоги, стало расцениваться как пророчество, откровение судьбы, предъявленное миру гением.

Михаил Врубель. Портрет Саввы Мамонтова. 1897. Государственная Третьяковская галерея

11 сентября 1899 года Савва Иванович Мамонтов был арестован. Его обвинили в том, что с помощью целой системы авансов, под заказы подотчетных сумм, а также растрат и подлогов, он перевел из средств правления Московско-Ярославской железной дороги в Невский Механический завод, а оттуда в собственное распоряжение, свыше 10 млн рублей.

На самом деле обстоятельства были следующими. Поднятие заводского дела требовало больших денежных сумм. Ярославская железная дорога, покупавшая на заводах паровозы, рельсы и вагоны, в значительной мере субсидировала их. В 1899 г. Мамонтов сделал, превышавший законную возможность, заем из кассы для покупки железнодорожным обществом всех заводов и объединения всех дел в одно. Он надеялся покрыть заем притоком средств к намечавшейся и утвержденной правительством постройке Петербургско-Вятской линии. Узнав об этом, министр юстиции Н. В. Муравьев оклеветал его и подвел под арест.

Кредиторы предъявили к взысканию долговые обязательства и потребовали продажи дома на Садово-Спасской со всеми художественными ценностями. Но общественное мнение москвичей было на стороне подсудимого, дело которого называли «одним из эпизодов борьбы казенного и частного железнодорожного хозяйства».

Если верна пословица «друзья познаются в беде», то друзей у Саввы Ивановича оказалось немало. Одни хлопотали по его делу, другие старались просто поддержать в трудную минуту жизни.

Сразу после ареста Мамонтова В. Д. Поленов получил письмо от своего брата — юриста А.Д. Поленова: «…меня очень задержала здесь беда, стрясшаяся над Саввой Ивановичем… Вся процедура более приближалась к жестокости, чем к правосудию. Пришлось ехать к следователю и к прокурору, но, к сожалению, без пользы…». Спустя несколько месяцев друзьям все же удалось добиться, чтобы Мамонтов был переведен на домашний арест.

К середине 1900 года следствие установило, что недостающие суммы Мамонтовым присвоены не были. Когда присяжные вынесли вердикт «не виновен», «зал, — как позднее вспоминал Станиславский, — дрогнул от рукоплесканий. Не могли остановить оваций и толпу, которая бросилась со слезами обнимать своего любимца».

И все же этот процесс оказался для Мамонтова фатальным: знаменитый предприниматель, меценат, антрепренер был сокрушен — и материально, и физически, и духовно. Имя Саввы Мамонтова перестало звучать в финансовых кругах как гарантия капитала.

Освободившись от коммерческих дел, Мамонтов поселился в доме на Бутырской заставе, купленном на имя дочери, и организовал там свою керамическую мастерскую, которая вскоре превратилась в небольшой керамический завод. И хотя изделия не приносили большой прибыли, они завоевывали множество призов на международных и отечественных выставках.

Савва Иванович Мамонтов дожил до весны 1918 года. Похоронили его в Абрамцевской церкви, построенной руками друзей.

Современники говорили, что Мамонтову надо поставить четыре памятника: один — в Мурманске, другой — в Архангельске, третий — в Донецке, а четвертый — в Москве на Театральной площади. Да. Савва Иванович Мамонтов их заслужил!

Савва Мамонтов: Его самый главный талант — это «находить таланты». Read More »

Мария Тенишева: Ее «попытки и начинания в России объяснялись только фантазерством, честолюбием, капризами избалованной женщины»

Каковы судьбы русских меценатов конца ХIХ-начала ХХ века? Блестящи и трагичны. Все отдано России, и забвение в конце жизни. Далеко не безумные богатства, расчетливость, много просящих помощи и получающих ее. Жертвования и жертвы, и все во имя России. Такова и судьба крупнейшей меценатки княгини Марии Клавдиевны Тенишевой, которую при жизни знала вся Россия и Европа, доходили слухи о ее художественных сокровищах и до Америки. А затем почти столетие забвения.“Придите и владейте, мудрые. Влагаю дар мой в руцы ваша. Блюдите скрыню сию и да пребудут вовеки сокровища ея во граде Смоленске на служение народа русского”- написала Тенишева на эмалевом блюде 1911года, на которое положила ключи от своего смоленского музея “Русская старина”. Это было ее духовное завещание, к сожалению, не выполненное в наше время. Здание музея сохранилось, но тенишевских коллекций в нем нет.

Мария Тенишева

Детство и юность для Марии были нерадостны: богатая мать откровенно не любила незаконнорожденную дочь. Девочка трепетала перед ней: “Ее черные строгие глаза леденили меня… Мне было жутко…”. Нигде Тенишева не называет имя матери, и это она скрыла за высокой стеной. Бессмысленно разрушать эту “стену”, за ней может оказаться банальная ситуация обманутой женщины или разочаровавшейся в своем избраннике, и достойной не столь осуждения, сколь жалости. И как бы Мария Клавдиевна потом не критиковала ее отношение к себе, окружение матери, все же нежелание Тенишевой назвать ее имя становится как бы щитом, заслоняющим эту женщину от желания потомков узнать ее истинную биографию.

В парижских воспоминаниях Тенишевой есть сноска, где говорится , что она родилась “20 мая 1867 года в Петербурге”. Эта дата впервые была опубликована А.П. Калитинским в 1928 году в некрологе Марии Клавдиевны в сборнике статей по археологии и византиноведению, изданном в Праге. Он же писал, что она происходит из дворян Тверской губернии.

Первые уроки девочка получила дома, это было типично для дворянских семей, и в прошении 1910 года о зачислении в Московский археологический институт Тенишева написала: “домашнего образования”. Уроки музыки ей давала гувернантка Софья Павловна, “безжалостно вконец убивая во мне охоту своим бездушным преподаванием. Я ненавидела эти уроки и бросила музыку при первой же возможности. Кроме того, ко мне стала приходить учительница пения, с которой я начала сольфеджио. Она предсказала мне хороший голос. Пение мне нравилось”. Закрывшись в своей комнате, девочка даже рисковала петь романсы “На заре туманной юности”, “Как сладко с тобой мне быть”, “Не скажу никому”.

Быстро подошло и время учебы. Девочку отдают сначала приходящей, затем полной пансионеркой в открывшуюся в 1869 году гимназию М.П. Спешневой и М.Д. Дурново. Общество было озабочено поднятием образования женщин, и новое учебное заведение было приближено к курсу мужских гимназий, а это открывало путь к высшему образованию, “ко всякой серьезной деятельности”. Отметим одну примечательную деталь: в гимназию поступали девочки исключительно из семей интеллигенции. К гимназии были привлечены выдающиеся педагоги того времени: Василий Иванович Водовозов, Александр Яковлевич Герд, Павел Александрович Лачинов, Иван Федорович Рашевский, Федор Федорович Резенер, Александр Николаевич Страннолюбский, а также Л.С. Таганцев, Е.А. Латышева, В. Яковлева, впоследствии П.П. Полевой. Сама Мария Петровна Спешнева обладала редкой наблюдательностью и отзывчивостью, а также “…даром незаметно, но сильно влиять на пробуждение хороших начал в юных душах учениц”.

Она преследовала цель не только дать девочкам специальные знания, но и воспитать в них патриотические чувства, нравственную основу для семьи и общественной деятельности.

Вскоре у молодой женщины проявляются вокальные способности, и по совету известного педагога и солиста Мариинского театра И.П. Прянишникова (1847-1921) она едет в Париж брать уроки пения в известную студию Матильды Маркизе. В студии Тенишева провела три года. В этот период она знакомится с композитором и пианистом А.Г. Рубинштейном (1829-1894), с актрисой Александрийского театра М.Г. Савиной (1854-1915), с великим русским писателем И.С. Тургеневым, который тогда жил в Париже.

В 1880-м годам относятся первые уроки рисования, которые она получила в Лувре у французского художника Габриэля Виктора Жильбера. Позже непродолжительное время занимается в студии Штиглица в Петербурге, в парижской академии Жюльена, у Жана Поля Лоранса, и Бенжамена Констана. В Петербурге Тенишева брала частные уроки акварели у Н.А. Гоголинского, пользовалась советами Я.Ф. Ционглинского и И.Е. Репина.

Мать Марии Тенишевой  выдала ее замуж за человека заурядного, нелюбящего и нелюбимого. Несколько лет мучений, развод.

Словно вторым рождением стал для нее в 1892 году второй брак — с князем Вячеславом Николаевичем Тенишевым — крупнейшим российским промышленником. (Тенишев субсидировал строительство первого в России завода автомобилей, был одним из зачинателей электромеханического производства.) Ей шел двадцать шестой год, ему было сорок восемь. Правда, родные мужа бесприданницу не признали, и в родословную князей Тенишевых Мария Клавдиевна так и не была вписана.

Тенишев дал Марии Клавдиевне, помимо духовной опоры, княжеский титул, состояние и возможность реализовать себя в качестве просветительницы и меценатки.

В 1890-е годы Тенишева собрала уникальную коллекцию русской и западноевропейской графики, которая показала исключительную зрелость новых сил, вступивших в искусство в конце Х!Х века. Ценность этой коллекции определяется и тем, что рисунок и даже акварель еще не были предметом широкого собирательства и только после тенишевского опыта в России стали коллекционировать графику.

Ею было создано Училище ремесленных учеников (под Брянском), открыто несколько начальных народных школ в Петербурге и Смоленске, совместно с Репиным организованы рисовальные школы, открыты курсы для подготовки учителей.

М Тенишева и И. Репин на этюдах в Талашкино, 1890-е гг.

Делом всей жизни Марии Клавдиевны стало Талашкино — родовое имение ее подруги детства, княгини Екатерины Константиновны Святополк-Четвертинской, которое Тенишевы приобрели 1893 году, оставив управление делами в руках бывшей хозяйки. Тенишева и Святополк-Четвертинская реализовали в Талашкино мысль об «идейном имении»: просветительство, развитие сельского хозяйства и возрождение традиционной народной художественной культуры как живительной жизнетворческой силы.

М.К. Тенишева, организатор талашкинского художественного центра, сыграла большую роль в русском искусстве конца ХIХ -начала ХХ века. По размаху ее деятельность близка С.И. Мамонтову, С.П. Дягилеву. С ними она была не только знакома, но и соотрудничила. В Талашкине открылась замечательная страница жизни и деятельности М.К. Тенишевой, связанная с предпринятым ею в крупных масштабах собирательством русских древностей и этнографических коллекций. Здесь заполнялась знаменитая “Скрыня” — вначале так называли талашкинцы созданный Марией Клавдиевной историко-этнографический музей “Русская старина”.

Талашкино превратилось на рубеже веков в духовный и культурный центр России, где содружеством выдающихся художников эпохи возрождалась и развивалась традиционная русская культура. Рерих назвал Талашкино «художественным гнездом», столь же знаменитым в свое время, как и подмосковное Абрамцево. Неорусский стиль в искусстве — «родом» из Талашкино.

В 1894 году Тенишевы покупают около Талашкино хутор Фленово, открывают там уникальную по тем временам сельскохозяйственную школу — с лучшими учителями, богатейшей библиотекой. Использование самых последних достижений аграрной науки во время практических занятий позволило школе готовить настоящих фермеров, которых требовала реформа Столыпина.

Теремок во Фленово

Из Талашкинской школы и мастерских вышли не только отличные мастера кустарного дела, но и художники. Так, например, первоначальные навыке живописи и рисовании получил здесь А.П. Самусов и весьма одаренный А.П. Мишонов, оба ученики С.В. Малютина.

Историко-архитектурный комплекс «Теремок» Флёново. Церковь Святого Духа.

Выпускники-фермеры могли заниматься самой разнообразной деятельностью — от промышленного коневодства до пчеловодства. Мария Клавдиевна искала новый путь «подготовки сельских специалистов, патриотически настроенных», способных к созиданию. Потому при школе были организованы мастерские кустарных промыслов. Знаменитые художники — Репин, Рерих, Врубель, Коровин — предлагали свои рисунки для росписи балалаек, сундучков, мебели. А в Столешниковом переулке в Москве был открыт специальный магазин для продажи этих изделий.

Среди изделий столярных мастерских большое место занимали балалайки с росписью на деках, выполненной крупными художниками. Из них можно было составить не один оркестр. Больше чем кто-либо сделал таких росписей сам Малютин. В его виртуозных рисунках как бы оживляются с детства знакомые образы былин и сказок.

В 1900 году Николай II назначил Вячеслава Николевича Тенишева главным комиссаром русского отдела на Всемирной выставке в Париже. Этот раздел произвел фурор — во многом благодаря трудам Марии Клавдиевны.

В своих воспоминаниях Тенишева писала, что все ее «попытки и начинания в России объяснялись только фантазерством, честолюбием, капризами избалованной женщины».

В 1900 году на Всемирной выставки в Париже экспонировалось 14 талашкинских балалаек, расписанных К.А. Коровиным, А.Я. Головиным, М.К. Тенишевой, С.В. Малютиным и М.А. Врубелем, росписи которого привели наибольшее внимание. Врубель с удивительным артистизмом расписал для Тенишевой несколько балалаек на сказочный сюжет, щедро украсив их растительным узором, в чем-то схожем с его орнаментальными росписями в боковых приделах Владимирского собора в Киеве. На выставке Мария Клавдиевна получила целый ряд заманчивых предложений о продаже своих музыкальных экспонатов. Но она такую сделку отклонила и передала все балалайки в талашкинскую “Скрыню”.

Красивые и недорогие изделия своих мастерских Тенишева пыталась противопоставить той мещанской безвкусице, которая захлестывала тогдашний быт не только малоимущих слоев населения. Она организовала в Смоленске выставку изделий талашкинских мастерских, где можно было купить или заказать любую из выставленных вещей. С этой же целью в 1901 году в Москве был открыт магазин талашкинских кустарных изделий “Родник”, на витринах, прилавках и складе которого постоянно имелся самый разнообразный выбор всего того, что производилось в мастерских.

Музей «Русская старина» княгини Тенишевой в Смоленске. Ул. Тенишевой, 7

Порой ее не понимал и муж, Тенишев, у которого было ряд заводов в Бежице. Человек разносторонне образованный, прекрасный музыкант, видный этнограф, археолог-любитель, он, тем не менее, не разделял увлечения Марии Клавдиевны стариной, не одобрял ее дружбу с художниками.

Он хотел видеть жену лишь светской дамой. И всё же князь во всем помогал Марии Клавдиевне, щедро субсидируя ее начинания. Они прожили вместе одиннадцать лет.

В 1903 г. умер муж Тенишевой, а вскоре погибли и все ее любимые детища. После революции жизнь в «русских Афинах», как называли Талашкино, прекратилась. В построенной княгиней и расписанной Рерихом церкви хранили картошку, гробницу Тенишева разорили, мастерские закрыли. Об этих днях она писала: «Нет сомнения, это была стихийная буря, пролетевшая над Россией. Слепые, бессовестные люди… Это те, которые ратуют за народ, кричат о благе народа – и разрушают с легким сердцем то немногое, те редкие очаги культуры, которые создаются единичными тяжелыми усилиями отдельных лиц».

В 1911 году Тенишева передала в дар Смоленску знаменитый, первый в России музей этнографии и русского декоративно-прикладного искусства «Русская старина». Музею императора Александра III (ныне Государственный Русский музей) подарила большую коллекцию акварелей русских художников.

Сама же она была замечательным художником-эмальером. Ее работы выставлялись в Париже, получив единодушное одобрение мастеров-профессионалов (вещь небывалая для женщины, да к тому же иностранки), в Италии — родине эмали, в Лондоне, Брюсселе, Праге. Как художник, собиратель и исследователь искусства Тенишева была избрана членом нескольких европейских академий, ее приглашали возглавить в Московском археологическом институте кафедру по истории эмальерного дела.

Мария Тенишева

В 1919 г. княгине пришлось покинуть страну. Последние годы своей жизни она провела в эмиграции, продолжая работать над эмалями, несмотря на тяжелую болезнь. Мария Тенишева умерла в 1928 и была похоронена во Франции, а на родине эмигрантку предали забвению.

М.К. Тенишева была крупнейшим коллекционером; она оставила нам три коллекции: русской графики (Государственный Русский музей), декоративно- прикладного и народного искусства, эмалей и инкрустаций (обе в Смоленском музее-заповеднике).

Мария Тенишева: Ее «попытки и начинания в России объяснялись только фантазерством, честолюбием, капризами избалованной женщины» Read More »

Сергей Худенков: Меценат, о котором забыли

Меценат и меценатство — эти понятия пришли к нам из Древнего Рима. Меценат — оказывающий материальную помощь науке и искусству из личных средств. Среди таких людей в России наиболее известными являлись: Савва Мамонтов,  Савва Морозов, Павел Третьяков. Эти люди внесли огромный вклад в искусство. Но существовали и другие меценаты, которые не только помогали средствами, но и сами являлись блестящими деятелями искусства. Мы о них знаем немного, потому что революция и время уничтожили большинство из них. Одним из таких выдающихся деятелей культуры был С.Н. Худеков.
Офицер русской армии, писатель и драматург, издатель газеты и коллекционер, а вместе с тем историк балета, создатель уникальных парков. Человек, который сделал себя сам. Для него меценатство было делом жизни.
Портрет Сергея Николаевича Худекова. 1890-е, художник Маковский К. Е.
Сергей Николаевич Худеков родился в небольшой дворянской семье. С детства мальчику была привита любовь к искусству. Учился на юридическом факультете, а во время войны, оставив учебу, отправился на баррикады. Женой Сергея Николаевича стала его кузина Надежда Алексеевна Страхова. Это один из немногих браков того времени, который был по любви. Отец Надежды Алексеевны был против этого брака, но упорный Худеков выкрал будущую жену прямо с бала. Надежда была не просто его женой, но и другом, напарником, опорой во всем. Худековы жили очень скромно, иногда приходилось закладывать даже кухонную утварь. Но заняв деньги, они купили убыточную «Петербургскую газету». Супруги работали не покладая рук. Ведь верно в народе говорят, что упорство и труд, все перетрут. Из убыточной, газета превратилась в ежедневное издание, где печатались сочинения Лескова и молодого Чехова.
Сергей Николаевич был весьма разносторонним человеком, прекрасным хозяином, купив землю в селе Ерлино, создал потрясающее хозяйство, о котором говорила вся Россия. Впоследствии получил высшую награду на Всемирной выставке в Париже.
Но и на этом он не остановился. Худеков любил балет, и эта любовь превращается в мечту о написании истории этого чудесного танца. Путешествуя по Европе и России, он собрал более пятнадцати тысяч редкостей связанных с балетом. В них входили живопись, фотографии, балетные издания. Сергей Николаевич входит в историю как автор нескольких балетных либретто, самое известное из них — «Баядерка». Осуществил свой замысел Худеков уже в преклонном возрасте, в книге «История танца».
Маковский Константин Егорович (1839-1915) Портрет Худековой. 1890
Отчего тогда забыт? Почему такой разносторонний и талантливый человек был вычеркнут из меценатов на целых сто лет? Все дело в
истории. Новое правительство уничтожало все на своем пути. Хороший ты, плохой ты, будешь уничтожен, ведь ты богат, а значит враг народа. Революция не оправдывает надежд, а лишь забирает жизни. Но здесь она покусилась не только на жизни людей, но и на искусство, на нашу культуру. Однако революция сама по себе не случается, как правило, это происходит из-за внешних раздражителей. На любое такое событие даются огромные суммы денег. Откуда взять деньги? Да и кто даст деньги на пролитие крови невинных людей? В то время желающих было много. И сразу лезет еще один очевидный вопрос. Если Мамонтова и Морозова не забыли, то почему так жестоко расправились с Худековым? И Мамонтов, и Морозов не только содержали актрис, но и давали деньги на пролитие крови человеческой.
Сергей Николаевич не давал денег на подобное безобразие, за что и поплатился. Новая жестокая власть уничтожат работу его жизни «Историю танца», по роковой случайности был почти полностью уничтожен четвертый том, посвященный русскому балету. Перестала выпускаться газета. Имение и хозяйство конфисковано и разграблено. Напрасно Худеков умолял оставить сад, говорил, что все и так принадлежит народу, но кто послушает немощного старика, ставшего врагом народа. Собранная им коллекция раритетов была полностью уничтожена.
Самые страшные удары судьбы будут еще впереди. Он переживает смерть любимой жены и сына Николая.
В новой стране Сергей Николаевич проживет еще десять лет. А потом его забудут. Цинично забудут гениального мецената, сделавшего целью своей жизни показать и рассказать людям о прекрасном, об искусстве.
Сергей Николаевич, как и большинство меценатов России, связанные с искусством, также помогал молодым художникам и театральным деятелям. Ведь театр и искусство — неразрывно связанны.

Сергей Худенков: Меценат, о котором забыли Read More »

Корзина для покупок
Прокрутить вверх